Чтение онлайн

– Мда-а, видно, здорово успел он тогда надоесть даме, если до сих пор она вспоминает об этом знакомстве с неудовольствием. Про себя полковник Горецкий подумал, что, судя по рассказу Бориса, Юлия Львовна вспоминала о знакомстве со Стасским прямо-таки с ужасом, если лицо ее при виде поручика стало безжизненной маской. Потом он вспомнил, что во время ссоры Бориса и Стасского они наблюдали очень оживленную беседу Юлии Львовны с Колзаковым. Придется опять допрашивать Колзакова. Что же это делается, как расследование коснется дамы, так из них приходится информацию клешами вытаскивать. Тоже еще, рыцари!

– Так вот, я с Юлией Львовной здесь почти не общался, а во время плавания ее капитан Сильверсван опекал, с ним она вела длинные беседы, - усмехнулся Ткачев.

Горецкий понял, что разговор с Юлией Львовной обещает быть интересным. Но пока придется опять допрашивать Колзакова, а заодно и Ордынцева пригласить, чтобы он подтвердил все сказанное.

Колзаков, вызванный Саенко, не стал отпираться и живо рассказал, как он долго мучился, вспоминая, где мог видеть Юлию Львовну, как вспомнил и рассказал ей про плен и про то, как погиб ее жених поручик Богуславский.

– Подробнее, пожалуйста, Николай Иванович.
– Горецкий закурил трубку и сел поудобнее.

Колзаков оглянулся на Бориса и начал:

– В плен я попал летом шестнадцатого года в Галиции. Сначала из лагеря бежать пытался два раза, потом в тюрьме сидел. А после, уже к осени, вдруг нас всех собрали, погрузили в теплушки, и поехали мы, штрафные, в такое место, называлось оно Гиблое Болото. Место голое, сырое, бараки стоят, колючей проволокой огороженные, и дом для охраны. А комендант и другое начальство в деревне жили, в двух верстах оттуда. Потому что климат был в этом месте гнилой, какие-то испарения от болота поднимались, для здоровья вредно. А пленные - ну что ж, австрияки нас за людей не считали.

Колзаков помолчал, глядя перед собой невидящими глазами, потемневшими от нехороших воспоминаний.

– Кормили отвратительно, воду пить давали сырую... Ох и переболели мы все! Чем только можно: и лихорадкой, и чирьями, и лишаем каким-то от грязи. Животом мучились все поголовно... Вот только тифом почему-то никто не заразился - видно, не водились в том гиблом месте тифозные вши. Я не слишком подробно рассказываю?
– спохватился Колзаков и смущенно улыбнулся.

– Продолжайте, Николай Иванович, очень интересно, - благожелательно проговорил Горецкий.

"Интересно ему,- с неожиданной злобой подумал Борис, - интересно слушать, как люди в плену заживо гнили. Как ту, царскую, войну не сумели правильно вести, так и эту полностью проиграли. Эх, собрать бы всех генералов-подлецов да и посадить в такое Гиблое Болото, может, там бы они поумнели!"

– Ну, - продолжал Колзаков, - по-разному там люди проявлялись. Жизнь тяжелая, лишения, опять же - общий настрой. Вначале-то ждали, что разобьют проклятых австрияков, наши наступали. А потом, когда наступление провалилось, поняли, что ждать нечего, тут народ стал духом падать. Там, знаете, сразу видно: как перестал офицер мыться-бриться, на нарах целый день лежит, в потолок смотрит, так жди, что либо на товарищей бросится, либо вообще в отхожем месте повесится.

– Бывало и такое?
– поднял брови Горецкий.

– За все время три случая было, - вздохнул Колзаков.- Конечно, там собрали всех штрафных, то есть народ-то отчаянный, кто несколько раз из плена бежать пытался. Но характеры-то у людей разные: один - у всех на виду терой, а когда живет в такой гадости, то не выдерживает.

– А вы как же выжили, Николай Иванович?
– спросил Горецкий с неподдельным интересом.

– Да как, - смущенно улыбнулся тот, - воды там давали сколько нужно - то есть самому можно было из колодца черпать. Она ржавая была, мутная, но мыться можно. Вот я каждое утро обливался, бельишко почаще стирал. Потом взял тряпочку чистую, в нее ложку-чашку заворачивал, а когда ел, то на стол подстилал, чтобы не на грязное...

Борис прислушался с недоумением: человека спрашивают, как он сумел выжить в том кошмарном аду, где боевые офицеры вешались от безысходности в отхожем месте, а он рассказывает о какой-то тряпочке и стиранном бельишке... Горецкий слушал очень серьезно, и в глазах его, прячущихся за пенсне, Борис не смог увидеть ни пренебрежения, ни насмешки.

– Там и познакомился с поручиком Богуславским, - вспоминал Колзаков,- на нарах рядом лежали. Рассказал он мне про невесту, портрет ее показал. Запомнил я ее по фотографии - уж очень женщина красивая. Хороший был человек, смелый рассказывал, как три раза из плена бегал. Сидел в крепости, в одиночке, потом его к нам, в Гиблое Болото, перевели. В плен попал он по нелепой случайности не в бою. Он, видите ли, очень хотел с невестой, с Юлией

Львовной, повидаться, а она работала сестрой милосердия в лазарете где-то под Киевом. И вот он, Богуславский-то, передал ей письмо с одним поручиком, что будет ждать ее в такие-то числа в местечке одном, вот забыл, как оно называлось. Перед отправкой на фронт хотел с ней повидаться. Ждал - ждал, а она не приехала. Он эшелон свой пропустил, выпросил разрешение догнать потом... В общем, так он ее и не повидал, а когда ехал за своими на поезде, то австрияки прорвались, дорогу подорвали. Они, несколько офицеров, пошли пешком через лес и попали прямо австриякам в плен.

Борис с полковником Горецким переглянулись. Поручик, который взялся передать письмо, - это, несомненно, Стасский Тогда Юлия Львовна с ним и познакомилась. Но... письмо, судя по всему, он передал, так почему же она не поехала проститься с женихом?

– Несколько недель такая наша, с позволения сказать, жизнь продолжалась, снова заговорил Колзаков.
– А потом подходит как-то ко мне один полковник, Колзаков оглянулся на Горецкого, - и начал так обиняком разговор о побеге. Сказал, что они - целая группа у них образовалась - долго ко мне присматривались и что меня поручик Богуславский очень рекомендовал. Я согласился, конечно, с ними бежать - иного выхода не было. Они в углу за нарами разобрали пол и рыли потихоньку подкоп, а на день ставили доски на место.

Поручик Богуславский смелый был, но молодой, горячий... все торопил полковника. А я стал замечать, что неспокойно как-то вокруг. Мы в секрете держали наши планы - боялись, что кто-то предаст, бывали случаи... Люди, как я говорил, по-разному лишения переносят. В общем, решились мы, и однажды ночью, когда был сильный дождь, все семеро пролезли под стеной барака и потихоньку пробрались через двор. На проволоку бросили шинели и перебрались А после слышим - шум, топот, тревога. Не то кто-то нас предал, сообщил австриякам, не то сами они спохватились. Мы все врассыпную - и бежать. Уж не знаю, кто еще ушел, а только на рассвете мы с поручиком на берегу реки оказались. И тут-то нас и нагнали солдаты с собаками. Один выход - реку переплыть, чтобы от собак отвязаться. А на дворе ноябрь месяц, вода холодная, да мы еще уставшие и в одежде. Как я доплыл - не могу вспомнить. А Богуславского подстрелили, а может быть - сердце не выдержало в холодной воде или плавал он плохо, но только стреляли австрияки, стреляли - а потом перестали, под воду он ушел. Так и погиб... царствие небесное.
– Колзаков перекрестился и надолго замолчал.

– И вы, стало быть, там, под орехом, все это в подробностях Юлии Львовне пересказали?

– Я?
– встрепенулся Колзаков.- Что вы! Я - нет... Но все же пришлось кое-что вспомнить... Она хорошо держалась, сказала, что надежды жениха живым найти у нее давно уже не осталось. Ну, я и сказал ей твердо, что погиб он, что я сам видел. Да и про то, как в плену жили... кое-что, коротко.

"Вот почему тогда, после разговора, у нее было такое страшное лицо", понял Борис.

– Идите, голубчик Николай Иванович, спасибо вам за рассказ, - мягко проговорил Горецкий.