Чтение онлайн

Я прочёл это вслух Прохору. Он молча слушал, точа нож, но рука его замедлилась.

— Значит… у меня… тоже могло бы что-то быть? — спросил он тихо.

— Не «могло бы», — сказал я. — Есть. Ты уже чувствуешь дыхание мха. Это и есть начало. Просто тебя с детства учили, что магия — это не для тебя. Что это удел благородных. Это ложь, Прохор. Ложь, скреплённая веками.

Его глаза горели в полумраке. Не обидой, а яростным, жадным пониманием.

Практика пошла иначе. Хочешь научиться – начни учить. Мы устроили полигон в зале с костями. Я взял горсть синей кристаллической крошки.

— Смотри, — сказал я. — Старая школа: сжать в кулаке, вложить желание, выстрелить. Тратишь силы, кристалл лопается от стресса. — Я так и сделал. Из кулака хлопнула синяя вспышка, оставившая на каменной глыбе смутный опалённый след. Крошка обратилась в пыль. Я почувствовал лёгкую головную боль. — Видишь? Насилие. Неэффективно.

— А как надо? — Прохор смотрел, как ученик на фокусника.

— А вот как, — я взял ещё одну щепотку, зажал в ладони и прислушался. К холодной, чуть вибрирующей песне кристалла. Поймал её ритм. Он был как тиканье маятниковых часов. И в момент между двумя «тиками», в самую глубь этой микропаузы, я вложил мысленный образ: удар. точечный. туда. И просто… указал свободной рукой на глыбу.

Раздался резкий, сухой ЩЁЛЧОК, как при разряде конденсатора. На камне, ровно в указанном месте, возникла глубокая, аккуратная вмятина. Кристаллическая пыль посыпалась с моей ладони, но я не чувствовал усталости. Только лёгкую, приятную пустоту, как после удачного решения сложной задачи.

— Боже… — выдохнул Прохор. — Это… как?

— Это не магия, — сказал я, смотря на свою руку. — Это наука. Минимальное усилие — максимальный результат.

— Дайте попробовать, — попросил он. Не «можно я», а «дайте попробовать».

Он взял кристаллик. Сосредоточился. Лицо стало каменным от усилия. Минута, две. Он тряс головой, рука дрожала. Он пытался не настроиться, а заставить.

— Не получается! — выругался он, разжимая ладонь. Кристаллик был цел.

— Потому что ты бьёшь кулаком по замку, — я подошёл к нему. — Перестань пытаться его сломать. Ты должен… услышать щелчок. Как с дыханием мха. Слушай кристалл. Не свою злость. Его.

Он закрыл глаза. Дышал. Ещё минута тишины. Потом его лицо чуть расслабилось. Он указал пальцем на кость на полу. Раздался не щелчок, а слабый, но отчётливый хруст, будто кто-то наступил на сухую ветку. Кость треснула пополам. Кристаллик в руке Прохора рассыпался в песок.

Он открыл глаза, увидел результат, и на его лице расцвела такая безумная, победоносная улыбка, что я не выдержал и рассмеялся.

— Видишь? — сказал я. — Это не дар крови, Прохор. Это навык. И ты его освоил.

С тех пор мы тренировались вместе. Он отставал — его восприятие было грубее, не отточенным инженерным анализом. Но он был упрям, как уральский бык. И у него было то, чего не хватало мне порой — яростная, простая вера в то, что это работает. Его «удары» были менее точны, но порой мощнее, основанные на чистой, необузданной воле. Где я видел схему, он чувствовал препятствие и рвал его.

Однажды, после особенно удачной тренировки, когда мы оба, потные и довольные, сидели у потухшего костра, он спросил:

— Алексей Игоревич… Если это правда, если этим может овладеть любой… что мы будем с этим делать?

Я посмотрел на потолок, где светились вечные синие звёзды.

— Я пока не знаю, Прохор. Но одно ясно: те, кто построили этот мир на лжи о «благородной магии», не будут счастливы, узнав, что мы нашли отвёртку к их фундаменту. Так что пока — просто учись. И молчи.

Он кивнул, и в его глазах, всегда таких открытых, впервые появилась тень той самой хитроватой, мужицкой скрытности.

— Будьте спокойны, ваше сиятельство. Я — могила.

Бальный зал дворца Загорских.

Воздух гудел от шёпота шёлка, звона хрусталя и приглушённого смеха. Люстры, усыпанные тысячами свечей, отражались в паркете, заливая зал тёплым, золотистым светом. Всё вокруг было роскошью, доведённой до абсолюта: гирлянды из живых орхидей, фонтаны с шампанским, струнный оркестр в галерее.

А я стоял у колонны, чувствуя себя занозой в этом блестящем теле. Мой мундир прапорщика, пусть и чисто выглаженный Прохором, казался убогим и выцветшим на фоне шитых золотом камзолов и платьев с кринолинами, стоивших, наверное, как целая деревня. Я был бедным родственником на своём же родовом празднике. Призраком, которого все предпочли бы не замечать.

И тут через толпу, как солнечный зайчик, ко мне прорвалась Маша.

«Леша! Ты здесь!» — её лицо засияло от радости. Платье из небесно-голубого атласа делало её похожей на ожившую фею. Она схватила меня за руку, её пальцы дрожали от волнения.

«Я так переживаю! Всё новое, все смотрят, а маменька говорит, чтобы я держалась прямо и улыбалась князю Карамышеву, у него, говорят, поместье в Крыму размером с герцогство...» — она выпалила всё на одном дыхании, её глаза блестели и от страха, и от восторга.

Я не мог не улыбнуться её искренности. В этом море фальши она была единственным живым существом.

«Дыши, Машенька. Ты — самая прекрасная здесь. Пусть этот Карамышев сам держится прямо, чтобы не упасть от твоего вида».

Она фыркнула, немного успокоившись, и тут я решился.

«Кстати, у меня для тебя кое-что есть. На счастье. И на защиту».

Я достал из-за полы скромного плаща небольшой свёрток. Развернул его. На бархатной подкладке лежал самодельный кулон, рог — не крупный, но изящный, со следами времени, отполированный до тёплого, медового блеска. На его тонком, закрученном конце был искусно закреплен кристалл — не огранённый, а словно выросший сам, глубокого, таинственного изумрудного цвета, в глубине которого пульсировал тихий, собственный свет.

«Это...» — прошептала Маша, широко раскрыв глаза.

«Рог лесного духа, как говорят легенды в тех краях. А кристалл — зелёный гром-камень. Добыл его сам, в нашем... в родовом подземелье», — сказал я, стараясь говорить торжественно, но без пафоса. Правда была в том, что рог я нашёл в подземном лесу у скелета древнего, странного оленя, а кристалл «вырастил» из мелкой щебёнки, неделю пропуская через неё слабые токи энергии по схеме из блокнота Меншикова. Это был не просто подарок. Это был оберег, заряженный по принципам «старого древа».