Чтение онлайн

Оно началось сразу после разрушения менгира.

Воздух загудел не просто от обрушения — он запел на разрывающихся частотах. Звук впивался в зубы, сводил скулы. Это была не физическая вибрация, а резонанс самого пространства, которое теперь, лишившись якоря, расползалось по швам.

И тогда я это увидел. Не глазами — тем внутренним зрением, что настроилось на потоки в родовом подземелье, реальность вокруг портала Голованова закипела.

Края багрового марева — нашего единственного пути назад — поплыли, как масло на воде. Вместо чёткого овала он колыхался, выплескивая на поляну короткие, дикие всплески иного. На секунду в трёх шагах от меня материализовалась и рассыпалась груда ржавых металлических обломков, пахнущих кровью. На месте папоротника вспыхнуло и погасло призрачное древо с сияющими синими листьями, в воздухе повис и растаял горький запах чуждой химии.

— Что это?! — Прохор, уже тянувший носилки с Машей, отшатнулся, увидев, как его сапог на миг погрузился не в мох, а в струящийся песок пыльно-жёлтого цвета.

— Не смотри! Бежим! — закричал я, но мой собственный взгляд поймал самое ужасное.

Гигантская каменная глыба, оторвавшаяся от свода, падала на поляну. Но я видел её не в одном моменте. Я видел двойной след, она падала сейчас, и в то же время её разбитые осколки уже лежали на земле секунду в будущем. Мозг, пытаясь совместить несовместимое, взвыл от боли, тошнота подкатила к горлу. Это было нарушение самого фундаментального закона — закона последовательности. Здесь, в эпицентре разрыва, причина и следствие спутались в клубок.

И тогда донёсся Вопль.

Не звук — чистый, нефильтрованный ужас, ворвавшийся прямо в сознание. Это был последний импульс чёрного менгира в момент его аннигиляции. Древний, разумный камень, бывший якорем и стражем этого места на протяжении эпох, испустил ментальный визг агонии. В нём была не просто боль — было недоумение, предательство и проклятие.

Визг ударил волной, Игнат, уже поднявшийся, схватился за голову, из его носа хлынула кровь. Охранник Карамышева, стоявший у тела, рухнул на колени, рыдая в пустоту.

— АЛЕКСЕЙ!

Рёв Игната вырвал меня из оцепенения. Самый большой обломок, тот, что я видел в двух временах сразу, обрушился в центр поляны, туда, где минуту назад стоял грузовик. Земля вздыбилась волной. Пошли трещины.

— Земля уходит! В портал, сейчас! — заорал я, хватая носилки.

Мы бросились к дрожащему, искажённому багровому пятну, которое всё ещё удерживал Голованов. Каждый шаг был прыжком в неизвестность — мох под ногами то становился желе, то рассыпался в пыль, то на миг превращался в ледяную корку. За спиной с рёвом обрушилась стена, начисто хороня под тоннами камня и искривлённого пространства и грузовик, и поляну.

Мы влетели в портал, чувствуя, как последнее, что осталось от того подземелья, — всепоглощающий холод абсолютного небытия — уже лижет пятки.

Мы вывалились в знакомую полутьму технического тоннеля, прямо на Голованова и Прохора. Все рухнули в кучу: я, Игнат, Маша на носилках, охранник и тело Карамышева.

За нами багровый портал схлопнулся с хлопком, разбрызгав искры. На его месте осталась только обгоревшая отметина на камне.

— Вы живы! — Голованов отполз, вытирая очки, его прибор дымился, кристаллы потухли.

Игнат поднялся, зажимая рану. Его лицо побелело от боли, но глаза горели.

— Живы. А там... всё разрушено.

Прохор уже был рядом с Машей, проверяя её пульс.

Я встал, отряхиваясь, секунду смотрел на охранника, который сидел на земле, уставившись на тело Карамышева.

— Вставай. Тащи его. — Мой голос звучал хрипло, но твёрдо.

Охранник молча кивнул, снова взвалил тело на плечи.

Я вытащил свой второй телефон, набрал Волкова.

— Артём. Выбираемся. Нас много, один раненый, есть тело Карамышева и один его человек. Нужен коридор до склада. Прямо сейчас.

В трубке послышалось резкое дыхание, затем чёткий ответ:

— Понял. Готовлю маршрут. Выходите на поверхность у люка «Гамма-3», там вас встретят.

Я отключился, посмотрел на своих.

— Всё. Кончились секреты. Вылезаем открыто, Артём поможет

Мы двинулись по узкому тоннелю, я и Прохор с носилками, Игнат, шатаясь, шёл рядом, опираясь на стену. Охранник с телом пыхтел сзади, голованов замыкал, нервно оглядываясь.

Через десять минут мы вылезли через ржавый люк на поверхность, на окраине оцепленной зоны. Уже стоял серый, невзрачный фургон с работающим двигателем, из кабины вышел Волков в штатском.

Он молча окинул взглядом нашу процессию: носилки, тело, охранник в камуфляже. Его лицо осталось непроницаемым.

— В кузов. Быстро.

Мы погрузились. Двери захлопнулись, фургон рванул с места. Сидя в темноте на жестких лавках, слушая рёв мотора и тяжёлое дыхание Игната, я смотрел на бледное лицо сестры. Мы вырвали её. Мы выжили. Но на руках у нас тело генерала и к чему это все приведет неизвестно.

Прошло три дня. Три дня, которые растянулись в вечность, наполненную тиканьем часов, запахом антисептика и давящей тишиной, нарушаемой лишь монотонным писком аппаратов.

В комнате Маши царил искусственный полумрак. Жалюзи были опущены, пропуская лишь тонкие полосы холодного света, которые ложились на персидский ковер, словно бледные ножи. Воздух был стерильным и тяжелым, пропитанным запахом лекарств и чем-то невыразимо горьким — страхом, который стал осязаем.

Маша лежала на огромной кровати, утонув в белоснежных простынях. Она казалась хрупкой восковой куклой, чью жизненную силу выкачали до капли. Лицо — бледное, почти прозрачное, с синеватыми прожилками у закрытых век. Рот скрывала прозрачная трубка, соединенная с аппаратом искусственной вентиляции легких. Его мерный, шипяще-щелкающий ритм задавал пульс всему помещению. Вены на ее тонкой руке были пунктированы катетерами, к пальцам прикреплены датчики, мерцающие крошечными зелеными и красными огоньками. Это была жуткая пародия на жизнь — жизнь, поддерживаемую проводами, насосами и дисплеями.

В кресле у окна, спиной к полосам света, сидела мать. Княгиня Анна Загорская. Она не двигалась, застыв, как изваяние скорби. Ее прямая, всегда гордая спина теперь была согнута, плечи опущены. Руки, обычно занятые вышивкой или веером, бессильно лежали на коленях. Она не смотрела на дочь. Ее взгляд, остекленевший и сухой от выгоревших слез, был пригвожден к другой фигуре в комнате — к мужу.

Отец сидел в глубоком кожаном кресле у камина, в котором, несмотря на прохладу, не тлело ни полена. Он согнулся так, будто невидимая гиря висела у него на затылке. Голова была низко опущена, взгляд уставлен в сложный узор ковра, но он явно его не видел. Его руки, беспомощно висели между колен, пальцы временами слегка подергивались. На нем был домашний халат, и в этом была особая трагедия — могучий князь Игорь, лишенный лоска, предстал сломленным, усталым стариком.

Тишину, нарушаемую только писком аппаратуры, разрезал голос матери. Он прозвучал тихо, ровно, без слез, но каждый слог был отточен, как лезвие, и резал стеклянную поверхность отчаяния.

— Ты обещал, Игорь. После Льва. Помнишь? — она не повышала тона, говорила почти шепотом, но этот шепот заполнил комнату. — Ты стоял на коленях перед иконостасом, положил руку на Библию. Клялся. «Больше никого. Никто из наших детей больше не пострадает. Я все возьму на себя». Где твои клятвы теперь? Где они, Игорь? Где моя девочка? Где живая, смеющаяся Маша, а не это… это существо на аппаратах?