Чтение онлайн

Ночной молочный туман стелился по земле, заволакивая деревьев. Влажный холод проникал под одежду. Вдалеке, с болота, доносилось размеренное, убаюкивающее кваканье лягушек, запах торфа и прелой осоки. Мещера, в сотнях верст от Москвы.

Мы брели по проселочной дороге до рассвета, пока не вышли к глухой деревушке — десятку изб по краям огромного болота. Прохор, еле волоча ноги, подошел к крайней избе, постучал в ставню особым ритмом: три быстро, два медленно. Через время дверь скрипнула, высунулось усатое, сонное лицо. Увидев жетон охотника, мужик кивнул, исчез и через полчаса выгнал из сарая старый, но крепкий и ухоженный экипаж.

Дорога домой заняла два дня. Мы въехали во двор своего дома на рассвете, никаких следов слежки, взломанных замков.

Мы молча разошлись, я стоял под ледяным душем, пока вода не стала прозрачной. Надел чистое, прошел в кухню. Прохор уже поставил чайник. Голованов сидел за столом, чистил свои очки тряпкой, его взгляд был остекленевшим от усталости.

На стол, между нами, я положил кожаный блокнот. Он лежал там, тяжелый, молчаливый, с поблескивающими застежками. Никто не протянул к нему руку, мы пили чай, смотрели на него. Ожидание неизвестности и тайны давило на плечи.

Голованов не выдержал первым, он осторожно, кончиками пальцев, потянул блокнот к себе.

— Триста лет в законсервированной лаборатории... Материал должен рассыпаться, но посмотрите — кожа упругая, застежки блестят, консервирующее поле, вплетённое в саму структуру.

Он нажал на застежки, раздался тихий и немного мелодичный щелчок.

Мы замерли, ни взрыва, ни вспышки света, только запах — сухой, пыльный, с лёгкой горчинкой старой краски.

На первой странице, выведенное чётким, энергичным почерком, стояло:

«Лабораторные записи. Проект "Перерождение". Доступно лишь тем, кто познал язык камня и течения подземных рек. Я. Б.»

Голованов с благоговением перелистнул несколько страниц. Мелькали схемы причудливых аппаратов, расчёты на полях, формулы, смешивающие алхимию и геометрию, п потом он остановился.

В центре разворота была вклеена карта — тончайшая пластина из темного, полупрозрачного камня, похожего на сланец. На неё было нанесено стилизованное изображение. Узнавались очертания северо-запада Империи: Финский залив, Ладога, но в самом центре, в районе сплошных болот и озёр, куда не вели даже воеводские дороги, горела маленькая, аккуратная точка. Рядом руной, похожей на песочные часы — руна Воды, было выведено: «Убежище, ключ от Врат».

— «Нептуново общество» ... — прошептал Голованов, водя пальцем над картой. — Слухи ходили... Кружок Брюса, его ближайшие ученики, друзья, изучавшие не зарубежную магию, а магию места... стихий, планетных линий... Это место их встреч, их святилище.

Прохор присвистнул.

— И ключ этот... он у нас? Этот блокнот?

— Нет, — я коснулся холодной каменной карты, ощущение было знакомым — как от менгира в портальной камере. — Ключ — это знание или сам человек, способный прочитать эти записи. А это всего лишь адрес и приглашение.

— Приглашение в самое сердце ничейных болот, — мрачно заметил Прохор. — Где легко заблудиться и бесследно сгинуть.

— И где можно спрятать всё что угодно, — добавил я. — Или найти ответы, которых больше нигде нет.

Резкий, пронзительный звонок разорвал тишину, звонили на второй личный телефон.

— Алло.

В трубке — дыхание, потом голос отца, он звучал сдавленно, надтреснуто, в нем дрожала тревога и что-то другое. Что-то, чего я никогда не слышал — беспомощность.

— Алексей, — произнес он, и слово будто далось ему огромным усилием. Я слышал, как он пытается взять дыхание под контроль. — Приезжай. Сейчас же. Машу похитили.

Машина врезалась в гравий подъездной аллеи с визгом тормозов. Я выпрыгнул ещё до полной остановки, ноги подкосились на рыхлом камне. Воздух в поместье висел тяжёлый, густой от паники, что пропитывала даже запах скошенной травы.

В дверях главного входа маячил Григорий, начальник охраны. Его каменное лицо было землистым, а руки вцепились в косяк, будто удерживали его от падения.

— Княжич… — его голос сорвался на хрип.

Я прошел мимо, не сбавляя шага, прихожая была пуста, но с верхнего этажа доносились приглушённые голоса, топот, резкий звук падающего предмета.

Дверь в кабинет была распахнута настежь, отец стоял у окна, спиной ко мне, смотря в парк. Его фигура, всегда прямая, как штык, сейчас напоминала сломанный сук, плечи обвисли, а пальцы, сжатые в белые кулаки, лежали на подоконнике.

На огромном дубовом столе царил хаос, опрокинутая чернильница растеклась синей кляксой по бумагам.

— Отец.

Он обернулся, его лицо заставило мое сердце сжаться. Пепельная кожа, глаза — два провала, пустых и глубоких. В них горела одна-единственная эмоция — абсолютная, леденящая беспомощность.

— Алексей, — его губы едва шевельнулись. — Маша…

Он не смог договорить, лишь махнул рукой в сторону лестницы.

Я бежал по лестнице перескакивая через ступеньку. Второй этаж был полон людей, горничные столпились в коридоре, одна тихо плакала в платок. Двое охранников в расстёгнутых пиджаках стояли у открытой двери в её покои, их позы кричали о растерянности.

Комната сестры всегда была оазисом порядка и света, сейчас она выглядела как после грабежа. Стул у туалетного столика лежал на боку, лёгкий флакон духов разбит, терпкий аромат розы и лаванды висел в воздухе, смешиваясь с чем-то другим — едким, металлическим запахом. Портьера у балкона колыхалась от сквозняка — стеклянная дверь на маленький балкон была распахнута.

Я подошёл к кровати, постель была смята, одеяло сползло на пол. А на белоснежной подушке, там, где должна была лежать голова Маши, покоилась она.

Одна-единственная перчатка, из тончайшей чёрной кожи, блистая дорогой выделкой. На её тыльной стороне, точно по центру, был вышит серебристой нитью, холодной и совершенной, знакомый знак. Переплетение линий — стилизованная бабочка часы, шеврон хозяев Карамышева.

— Мы всё проверили, — хриплый голос за спиной заставил меня обернуться. Григорий стоял в дверях, его глаза избегали моих. — Окна на первом этаже заперты, датчики на периметре… они не сработали, никто ничего не видел и не слышал.

Охранник рядом с ним, молодой парень, сгорбился.

— Я… я обходил восточный флигель в третьем часу, — пробормотал он. — Всё было спокойно, собаки не лаяли.

Я посмотрел на распахнутые балконные двери, потом на перчатку.

— Балкон, — сказал я. Голос прозвучал чужим, плоским.

— Решётка, княжич, — Григорий кашлянул. — … её разрезали, не сломав замок.

Я подошёл к балкону, сквозь проём дул холодный ночной ветер. Я провёл пальцами по краю стальной решётки. Срез был идеально ровным, гладким, без зазубрин, металл оплавился и застыл стеклянной плёнкой. Высокоточный термо- или энергорез, работал профессионал.