Чтение онлайн

— И то верное дело.

Подходим к почтовой повозке. Со стороны она кажется широкой, не менее двадцати локтей в длину и десяти в ширину, только стоит нам с Мирошей устроиться, и место становится слишком мало.

Слышу вокруг себя женские охи и тихие мужские сплетни. Небось уже догадались, что мы не люди. Да только мало меня это корбит. Хотя рассказывала мать, что до правления Назара на этих землях плохо пришлось нашему лесному брату здесь. Отлавливали как зверье и стаскивали шкуру живьём.

Ну не сволочи ли?

А потом им задницы спасали в войне. Хотя опять-таки всех под одну гребенку грести нельзя…

— Эй, красавица, а давай ты ближе к нам пересядешь…вот туточки.

Смеётся один чахоточник, лапкой показывая на свои худые колени. Мне всё равно на стычки людей, и я вообще искренне верил, что, устроившись на плече Мироши, буду неустанно, тихонечко храпеть всю дорогу до Лысой горы.

Но до нюха доходит робкий запах трав и в особенности молодой ели. Так знакомо. Невольно прищуриваясь, повернул башку к источнику аромату и чуть не прикусил язык. Да, черти всей Нави… Что она тут делает?

Одна…

Такая молоденькая… Красивенькая… И сурьёзная!

— Давай, краль, пой сюды!

Подзывает её жестом, словно кошку, второй повеса. И они дружно начинают ржать. В повозке мест мало. И бабульки, «блюдущие устои и правила», как-то резко ослепли и в придачу слух утеряли. Ну конечно же, девка-то чужих кровей. За такую за падло заступиться.

Она же, со стойкостью и гордостью лесной волчицы, и взгляда не удостоила шутников. Всё шарит взглядом по телеге в поисках свободного места. Да только нет его. Не особо заботясь, чтобы их не заметили, все бабы резко растянулись на лавках, самих себя и свои узелки под одобряющий взгляд шибко весёлых и смердячих отбросов.

— Ну садись сюдой… Чего ж ты? Путь неблизкой, холодный, мы согреем.

Хмыкают они и всё приманивают. Мышонка черноокого в свой капкан… И вроде не лезу я обычно в дела людские, а тут как кувалдой кузнеца по башке. Тянусь лапой к застывшей у рамки телеги девке. И, ухватив ту за тонкую, как стебель одуванчика, талию под пораженный ох толпы зевак, тяну к себе и двигаюсь бедром к задней части телеги, прищемив чутка соседа справа, но сделав девке место между мной и Мирошей. Туда и усаживаю.

Запоздало до меня доходит, что человеческие бабы не прочь поразвлечься со «зверьём» под навесом ночи, от чужих глаз. Не дай боги, кто увидит при свете дня. Позор! А молодки и вовсе от нас шугались, как от прокоженных.

Тьфу! Уж эта людское лицемерие!

Мирон недовольно качает башкой и фырчит неодобрительно. Больше дюжины пар глаз с осуждением рыскают взглядом по черноокой. А та неожиданно для всех ныряет в тень моего плеча и, уткнувшись носиком в мое предплечье, шепчет:

— Благодарствую.

И после этого полушепота даже строгое мирошино у самого уха: «Вечно ты, Третьяк, сначала делаешь, потом меркуешь», — меня не растраевает.

— А ты ничего не попутал, дядь?!

Борзо дергается один из задир черноокой. Он демонстративно достает кинжал из голенища сапога. Крутит неловким движением в грязных пальцах, безубо ухмыляется.

— Странник, будь добр, оставь наших молодок нам.

Самоуверенно пыжится второй. И долго мерковать не надобно, дабы понять: не с проста они борзеют. Чуют защиту. Значит, члены какого разбойничьего логова. И, сдается мне, держат в страхе местных. Оттого все даже рта возмущенно не раскрыли.

Награждаю его смешающим взглядом, второй, будто пчелой ужаленный в причинное место, подрывается ко мне.

— Да ты чё, тварюшка! Я тебе щас брюхо вспорю!

— Уймись, Никифор!

Дергает его за рукав этого отродья его собрат и хищно мне скалится.

— Путь неблизкий, разберемся.

Самоуверенно, и в повозке воцаряется смертельная тишина. До отправки к Лысой Горе половина люда спускается с телеги, боязливо оглядываясь на этих двух борзых.

А я успокаиваю своего косолапого внутри мыслью, как буду их потрошить. Медленно и по кусочку. И вроде места теперь вдоволь на лавке, но я не спешу двигаться в сторону и освободить от соприкосновения со своим телом незнакомку.

Чудно, как тепло ее бедрышко, и пахнет она по-родному — лесом. Только очи прячет. Как бы я не крутил башкой, да бы уловить взгляд молодки, ничего не добился!

— Третьяк, у тебя под задом муравейник?

Шипит мне тихонько Мироша, но не менее зло, потянувшись через черноокую.

— Тыц. — фырчу ему в ответ, уловив краем уха тихое сопение. Неужто уснула? Тянусь к ней и улавливаю тень ресниц на щечках. Спит.

— Третьяк…

— Тшшшш. — Шепчу на него, прижав указательный палец к устам и кивнув на молодку. Взглядом приказываю, да бы не смел мне ее будить. Недовольно фырчит себе под нос, но затыкается.

То-то же!

Я и сам невольно разомлел густым медом от этого терпкого аромата елейника. Прям чайку крепкого захотелось и матушкиных плюшек с медом. Мммммм…

Так разошелся в сладких думах, что и не заметил, как один из этих олухов начал гаденько ухмыляться, не поднимая взгляда с ножек молодки. Вытянул шею, да бы узреть, чего его там развеселило.

И так вдруг охота стала, прям невтерпеж выбить этому ущербному оставшиеся зубы.

Ведь падаль умудрился протиснуть сапог между девичьими ножками и медленно носком соскребать грязный подол платья вверх. Ах ты ж, сучье отродье, щас я тебя.

— Ах!!! Мать ее… Мхмммм!

Резко взвыл он, потянув к себе несчастную конечность. А ведь это не я. Глянул на Мирона краем очей. Тот ошалело глянул на меня. А борзого прям до слез расперло так за ногу держаться, пока та безвольной кучей свисает. Не поднять, ни двинуться.

И тут мы с сообратом, не сговариваясь, глянули на чернокосую молодку меж нами. Та с полуприкрытыми ресницами за ним следит и бровью не ведет. Невиноватая такая, беленькая, пушистинькая. Но не совсем беленькая, да только.

— Ах ты ж су..!

Бросается несчастливчик на нее, размахивая ладонью для оплеухи, но тут же получает далеко не ласковую затрещину от Мироши. Слетает с телеги, как ветром сдутый, уронив при полете пару оставшихся зубов на землицу.

Его подсобник грозно глянул на нас, да потеряв былого самоуверения.

— Сдаётся мне, дружище, нужна твоему братцу помощь, — спокойно роняю, взглядом стрельнув на поскуливавшего в кустах мужичку.

— Сам пойдешь или помочь? — приподнял бровь рядом сидящий Мирон, и тот, недовольно сплевывая проклятье, встал да перемахнул через бортик телеги.