Чтение онлайн

— Могла, разумеется, кабы ты не перебивала.

Софья картинно выпучила глаза да рот руками зажала.

— Приезжал княжич намедни, — хихикнув, продолжила Ольга, — Как услыхал о ребёнке — обрадовался и сразу руки моей просил. На коленях, кстати, как ты и грозилась. Говорил, что жизни своей без меня не мыслит более, и что каждый божий день обо мне думал.

— Надо же! — удивилась сестрица. — А мы точно об одном и том же человеке говорим?

— Уж будь уверенна, — подтвердила Ольга, а про себя подумала, что у неё вышло не соврать ни единым словом. А княжич как знал, что ей о сватовстве рассказывать придётся, оттого и разыграл сие представление.

— Однако, — потёрла лоб Софья Николаевна, — вот даже и не знаю — радоваться теперь иль печалиться.

— Что так? — Вот смотри, — начала Софья, — с одной стороны всё замечательно: род славный да известный, и достаток, и влияние — всё при нём.

— А с другой? — заинтересовалась Ольга. — С другой сам княжич Темников, вернее его репутация. Ты ведь и не ведаешь, поди, что о нём в свете говорят.

— Отчего же, — нахмурилась Ольга, — Настенька меня уж просветила.

— Вот как, — неприятно удивилась Софья, — впрочем, понятно. А знаешь, я всё же рада, что всё так вот обернулось.

— Рада?

— Да, — уверенно кивнула сестра, — бог с ним, с Александром-то, зато ты из глуши деревенской этой выберешься, в столице жить станешь со мною рядом. А я уж тебя без пригляду не оставлю. Мы на пару этого княжича шалопутного вот где держать станем.

И Софья, сжав маленький кулачок, победно взглянула на Ольгу.

— Пусть знает, хлыщ высокородный, каково это с Барковыми связываться.

— Пусть, — воинственно подтвердила Ольга и нижнюю губу выпятила.

Сёстры расхохотались весело, искренне, облегчённо. И с этим смехом все мысли дурные да тревожные из Ольгиной головы будто сквозняком выдуло. Так легко ей вдруг стало, так правильно, что даже обида на Настю, подругу детскую, сущей мелочью показалась. Соня сказала, что в имении задержится, Темникова дождётся, да потом они все вместе в Петербург отправятся. И закрутилось. Хоть свадьбу и не здесь гулять задумали, а в столице подготовка всё ж велась преизрядная. Соня и тут себя проявила, распоряжалась да организовывала всё как быть должно. Никакие возражения маменьки с папенькой в расчёт не принимались. А Ольга ходила успокоенная, довольная и слегка важная. То и дело замирая на полушаге да прислушиваясь к тому, что у неё внутри происходит. Софья смеялась над сим чудачеством, дескать, нечего там слушать пока, на что сестрица улыбалась загадочно и ничего не говорила. Дурнота её лишь поутру мучала, но Софья с маменькой успокоили, разъяснили, мол, нормально сие, то ребёнок, расти начав, голову ей кружит.

Так за хлопотами и срок подошёл Темникову приехать, только задерживался он что-то. Софья Николаевна на Ольгину обеспокоенность фыркнула лишь, заявив, мол княжич то такой человек, что и на собственные похороны опоздать может, а уж о свадьбе и говорить нечего.

А потом слухи пришли. Страшные. Сказывали, что убили Темникова. Живьём сожгли. Не опоздал он, стало быть, на похороны.

Октябрь 1736

Дом у Петра Григорьевича был невелик. Однако всё же это был дом, а не жильё при лавке в московском посаде. И у Никитки, вот уж диво, в сём дому своя горница имелась, от других наособицу. Комнатка, конечно же, оказалась совсем крошечная, токмо кровать да шкап платяной в ней разместиться смогли, но своя ведь, личная. А ещё Пётр Григорьевич одёжу ему справил, да не мещанскую, а как у настоящего барчука. Красивую и дюже неудобную, Никитка думал её снять, покрасовавшись, но его благородие запретил. Велел про всяк час это платье носить, чтоб как вторая кожа было.

Окромя них в дому ещё отставной солдат Анисим обретался. Он и сторож был, и кухарь, и ежели по дому чего исполнить надобно, так это тоже к нему. Никитка боялся его поначалу, и то сказать, здоровенный мужичина сутулый да патлатый, рожа диким волосом заросла. И молчит завсегда, лишь зыркает из-под бровей насуропленных. Боялся, но потом привык. К одеждам благородным привык тоже, и к занятиям грамотой да иными науками, и к обучению бою шпажному. Привык и не удивлялся ужо. А ещё Пётр Григорьевич его истории родов дворянских обучал, не всех вестимо, лишь самых значимых. Таких как Бабичевы с Темниковыми, Голицыны да Гагарины. К чему вся эта учёба его благородие не объяснял, а Никитка не спрашивал, здраво рассудив, что коли надобно будет так всё ему и обскажут.

Более всего его сам Пётр Григорьевич занимал. Ох и странный это был человек. Никитка-то раньше думал, что коли дворянин, так и денег у него без счёту, трать не хочу. А вот нет, как бы не так. Можа у других дворян так и заведено, но здесь не тот случай. Скуп был его благородие до невозможности, на всём экономил, каждую полушку считал. Платье то дорогое и парадное, в котором он в Москву ездил, по возвращении снял да до лучших времён припрятал. Сам же ходил в старом, чиненном-перечиненном. Экипажа своего не имелось, для поездок Пётр Григорьевич у знакомых одалживался. Харчевались они не то чтобы скудно, сытно вполне, но однообразно как-то. Матушка Никиткина и то побогаче стол собирала. И это всё при том, что Пётр Григорьевич отнюдь не бедствовал. Он и при должности какой-то обретался, и содержание ему выплачивалось, и иные дела тихие, но денежные его благородие крутил (уж в этом-то Никитка, будучи сыном лавочника, разбираться научился). А вот, поди ж ты, экономил на всём. Почти. Лишь на мальца серебро без счёту тратил. И одёжу ему справил самолучшую, и учителей не из дешёвых нанимал, и коли сладости какие на торгу попадались завсегда гостинца приносил. Словом, заботился о Никитке аки любящий родитель о драгоценном чаде.

Другой бы подумал, что то и есть Никиткин отец взаправдашний. Тем паче что и обликом они схожи были: оба смуглые да чернявые. Другой бы, но не Никита. Он ведь точно помнил, что Фома Малышев (коего он уж и в мыслях батюшкой величать бросил) с пьяных глаз его Никитой Игоревичем назвал, а никак не Петровичем. Ну а потом, когда геральдические тонкости осваивал, наткнулся Никитка на один герб презабавный. У всех ведь как, обычно зверь геральдический силён да грозен, лев там, орёл али ещё какая свирепая гадина. А на этом нет, иная животина намалёвана. Вот тогда-то «лисья кровь» и припомнилась. Никитка, затылок почесав, перерисовал сей знак, корявенько правда, ну уж как умел, да и прикрепил его в своей горенке на стенку, аккурат в изголовье. Пётр Григорьевич как сии художества увидел, лишь хмыкнул многозначительно да по голове мальца потрепал, а говорить не стал ничего. Так и жил Никитка до осени лишь науками себя загружая. А после беда приключилась — захворал малой.

Поначалу думали ерунда, безделица — простыл Никитка под дождём набегавшись. Его благородие попенял мальцу на неосторожность да отдыхать велел. Никитка и отдыхал, тем паче сил ни на что иное не оставалось. Жар да озноб его мучали и пить постоянно хотелось. После боли рвущие в членах да в крестце добавились. Тут уж Пётр Григорьевич обеспокоился не на шутку, и лекаря позвал — немца Липке. Немец осмотрел болящего ощупал, в рот да в ноздри ему позаглядывал, да и молвил страшное. Оспа мол у отрока.

Никиткин опекун ажно с лица спал новость сию услышав. Засуетился, задёргался, немца за грудки хватать пробовал было, да толку-то. Лекарь сразу сказал, что нет лекарств от напасти этой, всё теперь в руце божьей, коль на роду написано преодолеть сию хворобу так выживет малец, ну, а нет, значит нет. Болел Никитка тяжело, мучительно, слаб был настолько что и до ветру подняться не мог — под себя ходил. Но Пётр Григорьевич и тут его не оставил, самолично мыл да переодевал, рядом сидел да уксусом водой разбавленным лоб и грудь обтирал, чтоб, значит, огонь телесный уменьшить.

На четвёртый день хворому полегче стало, жар ушёл и ломота почти прекратилась. Его благородие обрадовался было, решил что ошибся немчура неверно болезнь определил, тем более что и язв никаких оспенных на Никиткином теле не появилось, токмо сыпь в паху да на животе. Однак Липке, вновь призванный, лишь головой сокрушённо покачал и объявил что самое худое впереди.

И верно, через седмицу язвы появились и отрок в беспамятство впал, в бреду метаясь. Марилось ему что потерялся он в дому пустом, огромном. И выхода найти не может. Бежит кричит по коридорам гулким, да всё без толку. А после в залу просторную попадает, вроде как для балов предназначенную, но сейчас тёмную и страшную. Вот стоит он той зале, по сторонам растерянно оглядывается, а тени на полу вдруг шевелиться начинают и густоты набрав лисами оборачиваются. А глаза у тех лис как уголья горят красным, и кричат они голосами воробьиными. Вором его ругают и кровь, неправдой добытую, вернуть требуют. Никитка бежать пытается, да куда там, лисы окружают его и зубами как иглы острыми в поясницу впиваются. После облегчение наступало ненадолго и опять всё по-новой.

Сколько Никитка проболел сказать он не мог, ему показалось что вечность, однако же господь не выдал оклемался малой. И тут уж не скажешь что помогло, то ли здоровье крепкое то ли молитвы Петра Григорьевича, но обошлось. Даже лик Никиткин от хвори той пострадал не особо, токмо два рубца на виду остались, на лбу в аккурат над левой бровью.

А первое что сделал малец, в себя придя, так это малюнок свой со стены содрал да в печке сжёг.

Октябрь 1748.

Из Москвы выехали поутру, когда серый рассвет только разгорелся в сыром осеннем воздухе. Зябкая туманная морось мелкими капельками оседала на одежде путников, на лошадиной сбруе, на коре деревьев, и оттого в неверном утреннем свете, казалось будто господь в великой щедрости своей облил тварный мир мишурой серебряной. Принарядил его к празднику.