Четыре жены моего мужа. Выжить в гареме
Шрифт:
— Расставь закуски на стол. Не перегружай его. Шейх не любит нагромождения. И пришел он сюда за легкой трапезой, а не объедаться, — даже не подняла на меня глаза.
Я молча сделала то, что она просила.
Едва не рассыпала конфетницу с пахлавой, когда двери в покои отворились нараспашку,
Он…
И запах благовоний стелется вокруг его высокой фигуры.
Уд, амбра… Они удивительно ему подходят…
Я ведь знаю его природный запах… Словно бы созданный для этих драгоценных арабских ароматов… Словно бы рожденный для этой гармонии.
Он смотрит на Фатиму, которая грациозно откладывает книгу и, улыбаясь, встает к нему, а потом переводит тяжелый взгляд на меня.
Не знаю, как себя вести.
Имею ли право сейчас поздороваться? Или меня снова обожжет унизительная пощечина.
Решаю просто опустить глаза.
— Рабыня уже может стоять на ногах? — спрашивает вдруг он, критически оглядывая мои ноги.
Фатима подходит к нему и повисает на шее, потягиваясь, словно бы кошка.
— Думаю, у нас есть более интересные темы, чем обсуждение ног рабыни, не находишь, мой повелитель?
Он не отвечает, но обхватывает ее талию в тиски.
А другие тиски сковывают мое сердце…
Господи, что означает это самое «прислуживать в покоях»… В голову лезут самые ужасные мысли.
Нет, я не смогу смотреть на то, как он и она…
От этих мыслей даже голова кружиться начинает.
— Ты, помоги господину! — вдруг резко приказывает она, — когда приходит повелитель, ты обязана снять с него бурнус и обувь. Здесь он должен чувствовать себя расслабленно!
На толику секунды наши глаза с ним снова пересекаются.
Я нервно сглатываю, пока Фатима отходит к столику и наполняет два украшенных драгоценными каменьями бокала бузой.
Делаю несколько нерешительных шагов к Хамдану. Дрожащими руками касаюсь застежки бурнуса. Невольно касаюсь подушечками пальцев его кожи. Меня простреливает…
Он смотрит за мной. Выше на полторы головы. Видит мое смятение, мои покрасневшие щеки…
— Прости мою рабыню, повелитель! Она совсем неопытна…
Ее слова сейчас- совсем не кстати.
Почему у меня ощущение, что все внимание на мне…
Фатима смотрит. Она явно смотрит.
Это не просто попытка наказать меня, показать мое место.
Я нутром чую, что-то тут не так…
Когда я снимаю верх и он остается совсем обнаженным сверху, садится на кресло.
Повторных намеков не нужно.
Я сажусь на колени и стягиваю его сапог. Потом второй.
В ужасе понимаю, что на моем платье довольно смелый вырез. Нет, оно скромное, без украшений, в нейтральном песочном цвете, но вот только в такой позе ложбинка между грудей очень уж выделяется.
И он смотрит туда.
Это пытка какая-то.
Господи, помоги мне.
Когда это все закончится.
— Расторопнее! — снова возмущается жена, — господин, прошу к столу.
Ее фраза, адресованная Хамдану, мягкая, воркующая.
Он в последний раз лезвием бритвы проходится по моему силуэту, а потом молча встает и садится за стол.
— Будешь прислуживать. Каждые три минуты обновляй закуски. Так, чтобы не мы вспоминали о тебе, а ты сама следила за временем.
Хамдан больше не поворачивает ко мне головы.
Они разговаривают между собой. В основном на наречии, в котором я разбираю далеко не все, но стоит вслушаться- начинаю улавливать, опираясь на корни в словах (прим. — арабский язык имеет корневую структуру, потому при сноровке к диалекту можно быстро привыкнуть, зная литературный язык как основу).
Я невидимка. Обновляю еду, меняю местами, подливаю бузу.
— Как тебе будущая четвертая жена, Хамдан? Вчера ты встречался с ее отцом и ней… Говорят, она прекрасна, как роза зари!
— Ты знаешь, Фатима, брак с ее кланом- это политическое решение.
Мужчина должен думать головой при таких вопросах, а не желаниями…
— Ты прав… — выдыхает она, — стратегия верная, повелитель, союз с высокогорным кланом даст тебе непобедимость и окончательно укрепит на престоле… Тем более, если мы говорим о мятежных Аль-…
— Я все-таки не уверен в ее брате, — выдыхает тяжело Хамдан, — этот урод беспринципен и властолюбив настолько же, насколько и порочен…
— Порочен? — усмехается она, томно облизывая губы, — я слышала, что Ихаб порочен и ненасытен. Женщины любят его. Не устану повторять, что женщины сами создают пороки в мужчинах… Но разве это не его слабость?
Сыграй на этой порочности…
Он поднимает на нее глаза. Отпивает из бокала.
— Он прибывает завтра? Сколько будет гостить.
— Несколько дней, — выдыхает Хамдан, — борюсь с собой, чтобы преодолеть неприязнь и не убить сукина сына. Этот союз и правда нужен мне. Старик клана ничего не решает. Это стало понятно после его приезда.
Там рулит всем именно Ихаб. Потому придется принимать его с почестями и радушно…
— Уверена, что твой гарем справится, — смеется она, — не поскупись, правитель. Напитай его пороки. И тебе воздастся с лихвой…
Хамдан усмехается,
— Лейс уже во всю готовится. Завезли каких-то новых девиц. Пусть выбирает. Мне не жаль.
— Красивые? — лукаво приподнимает она бровь.
Хамдан усмехается, откидываясь на стуле.
— Не красивее моих лун…
Атмосфера между ними накаляется. Мне неприятно, душно, гадко, не знаю, куда себя деть.
Все эти мои попытки сейчас обслуживать стол жалкие. Я сбиваюсь по времени, становлюсь неуклюжей.
Когда невольно опрокидываю очередные орешки на стол, Хамдан зло цепляет глазами. Его взгляд жадно пробегает по моей оголенной руке и снова поднимается к декольте.
Все это как-то чудовищно неправильно…
— Пусть она уйдет отсюда.
Фатима стреляет по мне острым взглядом и повелительно машет.
Я сбегаю наружу, касаюсь двери и долго-долго дышу…
Пульс в горле.
Боже, что это сейчас было…
Глава 8
Скромная коморка, ставшая мне единственным местом уединения, где можно снять маску покорности и попытаться перевести дух перед очередной схваткой с миром, который опасен, чужд, враждебен и полон неизвестного — это все, что осталось от личного пространства.