Что сотворил Бог. Трансформация Америки, 1815-1848
Шрифт:
Политические лидеры должны были учитывать мировоззрение этого йомена, особенно его неприятие налогов и подозрительность ко всем авторитетам (кроме, иногда, религиозных). Американская республиканская идеология дала формальное выражение этому мировоззрению. Томас Джефферсон был ведущим разработчиком этой идеологии во время революции, а также наиболее успешным её политическим практиком впоследствии. У этой республиканской идеологии были интеллектуальные предшественники в Англии: философия социального договора Джона Локка и труды «содружников» XVIII века, которые прослеживали свою родословную от английской пуританской революции. Хотя историки отмечают интеллектуальные различия между Локком и сторонниками содружества, американцев поколения Джефферсона интересовало то, что их объединяло: защита свободы. Помимо утверждения индивидуальных прав и равенства, республиканская идеология Джефферсона прославляла народную добродетель и свободное предпринимательство, как в религии и политике, так и в экономике; она выражала глубокое подозрение в отношении претензий на власть и привилегии. [76]
76
Вторичная литература по этому вопросу огромна. См. James Kloppenberg, «The Virtues of Liberalism», JAH 74 (1987): 9–33; Joyce Appleby, Liberalism and Republicanism in the Historical Imagination (Cambridge, Mass., 1992).
Это не было расслабленное, гедонистическое, утонченное или снисходительное общество. Формальное образование и семейные связи имели сравнительно небольшое значение. Человек, добившийся успеха в зачастую примитивных условиях, делал это благодаря врожденным способностям, упорному труду, удаче и огромной силе воли. Дисциплинированный сам, он умел навязать дисциплину своей семье, работникам и рабам. Нетерпеливый к указаниям, он гордился своими личными достижениями. Важным компонентом его стремления к успеху была удивительная для аграрных людей готовность к инновациям и риску, к опробованию новых методов и мест. С мировоззрением скорее предпринимательским, чем крестьянским, американский фермер стремился захватить больше земли, чем мог обработать, в надежде, что её стоимость возрастет с прибытием других поселенцев. [77]
77
Об этом взгляде см. Jon Butler, Becoming America (Cambridge, Mass., 2000); Joyce Appleby, Inheriting the Revolution (Cambridge, Mass., 2000).
Для большинства белых мужчин эта гордая, волевая независимость проистекала из наличия собственной земли. Однако для того, чтобы придерживаться такого мировоззрения, вовсе не обязательно было вести семейное хозяйство. Рассматривая свои инструменты и мастерскую как эквивалент семейной фермы, ремесленники присваивали себе мировоззрение йомена. Так же поступали и плантаторы, использующие рабский труд, поскольку они не распространяли права, которые требовали для себя, на людей других рас. Действительно, такие плантаторы-рабовладельцы, как Джефферсон, написали самые научные изложения идеологии йоменов и наиболее успешно использовали её в своём политическом руководстве.
Несмотря на независимость от высших слоев общества, американский крестьянин оставался зависимым от природы. Эту зависимость он время от времени признавал перед Богом; чаще всего её признавала его жена. Землетрясения, произошедшие вдоль Ново-Мадридского разлома в штате Миссури зимой 1811–12 годов, самые сильные из когда-либо зафиксированных в Северной Америке, вызвали религиозное оживление. Преобладающие версии протестантизма проповедовали суровую мораль и самоконтроль. Такая аскетичная религия не способствовала развитию традиционных высоких искусств — музыки, живописи и скульптуры. Она способствовала грамотному чтению Библии, широкому участию в принятии решений и чувству равенства среди мирян. Однако «членство» в церкви часто было тщательно охраняемой привилегией, и гораздо больше людей посещали службы, чем достигали полного членства. Характерный для Америки религиозный праздник урожая, День благодарения, распространился из Новой Англии, где он отмечался с колониальных времен, в другие части молодой республики. (С другой стороны, большинство протестантов избегали празднования Рождества как католического искажения христианства). [78]
78
James Penick, The New Madrid Earthquakes (Columbia, Mo., 1976); Malcolm Rohrbough, The Trans-Appalachian Frontier (New York, 1978), 152; Nylander, Our Own Snug Fireside, 261–76.
Уважение к религиозным традициям напоминает нам о том, что в культуре этих американцев было меньше индивидуализма, чем в экономической деятельности. Хотя отдельные супружеские семьи вели собственное хозяйство, большинство людей считали себя членами местной общины. Обычно они жили в общинах с другими людьми своего происхождения. Евроамериканцы уже представляли самые разные слои населения, особенно разнообразными были среднеатлантические штаты, где проживали значительные голландские, немецкие и шведские меньшинства. Горные шотландцы по прибытии иногда все ещё говорили на гэльском языке; немцы сохраняли свой язык на протяжении многих поколений в своих четко очерченных анклавах. Иммигранты из Ирландии, как правило, пресвитериане из Ольстера, часто селились в отдалённых местах Аппалачей, поскольку ранее прибывшие претендовали на более благоприятные места. (Хотя позже их стали называть «шотландцами-ирландцами», в то время они чаще всего называли себя ирландскими протестантами). В районах, где доминировали белые, оставшиеся коренные американцы, как правило, жили в собственных деревнях. Помимо этнической принадлежности, общими узами, связывающими местные общины, была религия. Квакеры и баптисты хотели жить там, где они могли бы отправлять религиозные обряды вместе с другими людьми своего вероисповедания. В Новой Англии все ещё преобладали потомки пуритан семнадцатого века, их характерные деревни были сосредоточены на «зелени» и конгрегационном доме собраний. Этих людей правильно называть «янки» — термин, который южане стали применять ко всем северянам, а иностранцы — ко всем американцам. [79]
79
Дональд Акенсон, Ирландская диаспора (Торонто, 1996), 253–54; Эдвард Грабб, Дуглас Баер и Джеймс Кертис, «Истоки американского индивидуализма», Канадский журнал социологии 24 (1999): 511–533.
Помимо священника, местная община обеспечивала и других специалистов, таких как кузнец, кладовщик и мельник. В некоторых местах она также предоставляла общие пастбища и школу. Соседи торговались друг с другом и время от времени участвовали в коллективных работах, таких как возведение сараев или лущение кукурузы. Их готовность прийти на помощь (если, скажем, загорится здание) служила примитивным видом страховки. Институты местного самоуправления в целом напоминали демократию свободных землевладельцев — в явном виде это проявлялось в городских собраниях Новой Англии. Но внутри небольших общин консенсус возникал чаще, чем разделение мнений. Местное давление на конформизм мнений было значительным. Простые люди обычно относились к чужакам с подозрением, особенно к тем, кто претендовал на статус элиты. [80]
80
Существует множество прекрасных исследований отдельных сообществ. Например, Джон Брук, «Сердце Содружества» (Нью-Йорк, 1990); Джон Фарагер, «Шугар Крик» (Нью-Хейвен, 1986); Рэндольф Рот, «Демократическая дилемма» (Кембридж, Англия, 1987); Роберт Гросс, «Сельское хозяйство и общество в Конкорде Торо», JAH 69 (1982): 42–61.
При всей политической свободе, которую американские институты и идеология обещали взрослым белым мужчинам, на практике жизнь большинства из них была дисциплинирована и ограничена экономическими потребностями суровой окружающей среды и культурными ограничениями маленькой общины. Вместо «свободы» от требований, возможно, правильнее было бы считать, что американский крестьянин обладает «агентностью», то есть способностью целенаправленно действовать во имя достижения целей. Цели могут исходить от семьи, общины, религии или личных амбиций. [81]
81
Эта идея более подробно рассматривается в книге Джеймса Блока «Нация агентов» (Кембридж, Массачусетс, 2002).
В Америке 1815 года сеть грунтовых дорог соединяла семейные фермы с близлежащими городами или доками на судоходных реках. Эти «проселочные дороги» были не более чем колеями, замусоренными валунами и пнями, грязными во время дождя, пыльными в сухую погоду и часто непроходимыми. Местные власти якобы привлекали окрестных крестьян для работы на дорогах во время сельскохозяйственного спада. Такой нерадивый труд под неумелым руководством не приводил дороги в состояние, превышающее самый необходимый минимум. Хотя по этим дорогам можно было доставлять сельскохозяйственную продукцию на несколько миль на местный рынок или в хранилище, они были безнадежны для дальних поездок. Большинство дальних путешествий и торговли осуществлялось по воде, что объясняет, почему большинство городов были морскими портами — Цинциннати на реке Огайо и Сент-Луис на Миссисипи были заметными исключениями. В 1815 году перевозка тонны товара на повозке в портовый город из тридцати миль вглубь страны обычно обходилась в девять долларов; за ту же цену товар можно было переправить за три тысячи миль через океан. [82]
82
Джордж Роджерс Тейлор, Транспортная революция (Нью-Йорк, 1951), 15–17, 132–33.
Хотя в 1815 году в атлантическом мире наступил мир, расстояние оставалось для американцев «первым врагом», как и для жителей средиземноморского мира XVI века. [83] Если выразить расстояние в терминах времени путешествия, то тогда страна была гораздо больше, чем сейчас. В 1817 году путь из Нью-Йорка в Цинциннати, расположенный по другую сторону Аппалачей, занимал девятнадцать дней. Путешествие по воде всегда было быстрее; плывя вдоль побережья, можно было добраться из Нью-Йорка в Чарльстон за восемь дней. [84] Во время войны британская блокада перекрыла прибрежное сообщение, и американцам пришлось полагаться на сложные сухопутные маршруты. Медленное передвижение ограничивало связь и торговлю, затрудняя получение новостей, управление полевыми армиями из Вашингтона или организацию своевременного протеста против действий правительства.
83
Меткий термин великого французского историка Фернана Броделя в книге «Средиземноморье и средиземноморский мир в эпоху Филиппа II», перевод. Sian Reynolds (New York, 1976), I, 355.
84
Менахем Блондхейм, «Новости по проводам» (Кембридж, Массачусетс, 1994), 11, 17.
Распределение населения отражало существующие реалии транспорта и связи. Большинство американцев жили недалеко от побережья. Из 7,23 миллиона человек, учтенных в третьей переписи населения, проведенной в августе 1810 года, только около 1 миллиона проживали в новых штатах и территориях к западу от Аппалачей. Средний центр населения находился в округе Лаудун, штат Вирджиния, в сорока милях от Вашингтона. [85] Обширное американское поселение во внутренних районах континента ожидало усовершенствования транспорта, как для доставки людей, так и для вывоза их продукции. Улучшение коммуникаций имело, возможно, ещё более далеко идущие последствия. Например, они значительно облегчили бы развитие массовых политических партий в ближайшие годы. Не случайно, что многие лидеры этих партий были газетчиками, и что крупнейший источник патронажа политических партий исходил от почтового ведомства. [86]
85
Средний центр населения перемещается на запад с каждым десятилетием переписи. В 1980 году он пересек реку Миссисипи.(просмотрено 23 февраля 2007 г.).
86
См. Richard John, Spreading the News (Cambridge, Mass., 1995) и Richard Brown, Knowledge Is Power (New York, 1989).
В 1815 году «граница» была не столько конкретной линией на карте, сколько территорией, где было трудно доставить продукцию на рынок. В таких местах экономическая самодостаточность была вынужденной, навязанной поселенцам. Они обменяли потребительскую цивилизацию на землю, но не хотели, чтобы этот обмен был постоянным. За редким исключением, переселенцы на запад нетерпеливо работали, чтобы освободиться от гнета изоляции. Исключением из правил были религиозные общины, такие как пенсильванские амиши, которые сознательно изолировали себя от внешнего мира, и некоторые люди, в основном в более мягком климате Юга, которые, похоже, предпочитали натуральное хозяйство рыночному как образ жизни. Сейчас историки понимают, что последних было меньше, чем считалось раньше. Даже фермеры в отдалённых южных сосновых лесах выращивали крупный рогатый скот и свиней на продажу. [87]
87
Джереми Атак и др., «Ферма, фермер и рынок», в Кембриджской экономической истории Соединенных Штатов, под ред. Стэнли Энгерман и Роберт Галлман (Кембридж, Англия, 2000), II, 245–84; Брэдли Бонд, «Пастухи, фермеры и рынки на внутренней границе», в книге «Простой народ Юга: пересмотр», изд. Сэмюэл Хайд-младший (Батон-Руж, 1997), 73–99.