Чтение онлайн

А боевые крещенцы Тяо Бин и Сюй Жень поднялись на крышу к аббату и жадно делились воспоминаниями:

– Аббат! Мне наконец открылось! Я сподобился!
– на два голоса восклицали в мочу окунутые чиновники.

– Ну вот, чада, - отечески улыбаясь, отвечал аббат, - теперь вы сами видите. Р-раз - и все вопросы решились сами собой.

– Да, но, - Сюй Жень помрачнел, - но, отче, я все же так и не узнал методику расчета эффективности.

– Как?
– изумился Крюшон.
– Ну, а ты, чадо? Тебе-то открылось?

Тяо Бин виновато заморгал:

– Нет, святой отец.

– Плохо дело, - вздохнул аббат.
– Вы что-то упустили... Видимо, это из-за того, что вы не доработали на кургане славы. Надо было трижды крикнуть "пыдла-пыдла", а вы поленились.

Двое додиков стояли огорошенные.

– Что же делать?
– спросил, набычась, Сюй Жень.

– Боевое крещение придется повторить трижды, - отвечал аббат.

Министр внутренних дел только-только успел вернуть назад репортеров и извиниться за недоразумение, как из его окна снова спрыгнули на пол двое начальников.

– Вы что это у меня? Я императору доложу!..
– завопил главный полицейский Некитая.
– Вы у меня в намордники захотели?!.

Он орал и брызгал слюной на двух новоявленных тарзанов, однако не решался лично схватить их из-за грязи и мочи, что покрывала тела двух придурков. Пользуясь этим, Сюй Жень и Тяо Бин снова вышли из кабинета и поднялись на крышу. Однако истина эффективности им не открылась и на сей раз - и неколебимый пастырь послал их на третий прыжок.

Четвертого боевого крещения, однако, уже не состоялось воспрепятствовали прибежавшие на крышу стражники. Придурковатых управленцев связали и в намордниках свели вниз. Аббат Крюшон спустился вслед за ними и продолжал наставлять их - мог ли он в такую минуту оставить словом пастыря своих подопечных?

– Отче, но почему же так?
– с отчаянием допытывался Сюй Жень.
– Мы же трижды прыгали в котлы с поросячьей мочой, я вот даже обделался... Почему же это не зачлось вместо кургана славы?

Аббат Крюшон задумчиво крутил носком башмака по земле и глядел то на свои четки, то в небеса. Наконец его озарило:

– Ага!
– воскликнул он.
– Я вспомнил! Вот ведь что, чада мои - я упустил одну подробность. Боевое крещение действует только на тех, кто выкрестился в христиане из иудаизма.

Тяо Бин улыбнулся злобной и трусливой улыбочкой:

– Что же, нам теперь в иудаизм подаваться?

– Нет, не податься в иудаизм, а выкреститься из него в христиане, сурово поправил пастырь.

– Отче, а как же нам тогда стать иудеями, чтобы потом выкреститься? робко спросил Сюй Жень.

– Я не могу благословить вас на принятие иудаизма, - строго отвечал аббат.
– Не забывайте, что я католик и аббат. Если вы сделаете это, то я отлучу вас от церкви, вот так.

Двое додиков остались на месте, разиня рот так, что их намордники едва что не рвались. Несколько смягчившись, аббат благословил начальника и заместителя на продолжение духовных исканий и отправился во дворец.

– Ну, ты, аббат даешь, - крутил головой император.
– Удивил, удивил... Недооценили мы тебя! Я думал, адресок дам, так ты, колбаса мой сентябрь, в лягушачью икру закопаешься да и того, заквакаешь куда-нибудь подальше... А ты вон чего - дружка своего в святые вывел, Тапкин с Пфлюгеном, значит, в профсоюз рикш почти что вступили, де Перастини когятми серет... Ты вон девяносто сантиметров отрастил... А теперь и Сюй Женя с Тяо Бином в намордники законопатил! Да, иезуитская косточка, что тут скажешь!

– Истинный француз, - хором поддакивал двор.

– Видать, придется нам тебя отпустить, - вздохнул император.
– Не хотел я, но... Есть, слышь, аббат, одно у нас тут место, где от твоих проповедей может толк может выйти. Понимаешь, с нравственностью там тоже полный порядок, а преступность наместник такую развел, что твоей "Козе Ностре" впору.

– А!
– воскликнул аббат Крюшон.
– Где преступность, там, ваше величество, и нравственность всегда в упадке. Она ведь от того и заводится, собственно говоря.

– Да не, - возразил император.
– Тут, понимаешь, другое дело. Был один мужик, Бисмарк, тоже вроде тебя все хотел нравы исправлять. Надо, говорит, совершенствовать карательную систему. Я говорю - как же нам её совершенствовать, когда у нас всю жизнь портянкой да намордником обходились? Да и те только для экспедиции полковника Томсона, почитай, и понадобились. А так - сколько уж тысяч лет не пользовались мы ими?

– Десять, - сказал Ли Фань.

– Пятнадцать, - выскочил Гу Жуй.

– В общем, испокон веков. Я и говорю Бисмарку - ты, может, конструкцию намордников усовершенствовать хочешь? А он прямо на колени встал, плачет дай да дай ему с преступностью бороться. Ну, выпросил он провинцию, Неннам называется. И что ты скажешь?
– развел ведь преступность, не обманул. А теперь борется с ней. Да токо как он с ней ни борется, а она у него день ото дня растет. Ты бы, аббат, сходил, посмотрел - может, справишься.

– Эти немцы, - с возмущением заметил аббат, - они всегда полагаются единственно на палочную систему. Разумеется, я завтра же отправлюсь в Неннам. Далеко ли это, ваше величество?

– Да тут в двух шагах, за бугром, - отвечал император.
– Но, вишь, какое дело - боюсь я: перевал-то заколдованный. Бес там живет, никого, сволочь такая, без жертвы не пропускает! В прошлый раз вон британская экспедиция три месяца этот перевал штурмовала, полковник Томсон уже в пропасть хотел броситься - вон, спроси Тапкина, он мне читал отчет.

Британец Тапкин побагровел и отвечал с поклоном:

– Ваше величество, я не располагаю отчетом о возвращении нашей экспедиции из Некитая.

Поднялся Ли Фань и доложил:

– Ваше величество, с перевалом тут маленько не так - о штурме его не отчет, а дневник, сержант один вел. У лорда Тапкина его Пфлюген взял почитать да так и не отдал, ну да, у меня есть экземплярчик.

– А я хрен его не знаю, чи то дневник, чи отчет... Ты вот прочитал бы аббату, он, поди, хочет - а, аббат?

Аббат Крюшон выразил согласие. И историограф и корифей некитайской словесности огласил сверхсекретный документ, неизвестно каким образом попавший их архивов британской разведки в столицу Некитая.