Чтение онлайн

Женщина вылетела из комнаты, словно ее выбросили пинком. Тамит, повинуясь не разуму, а только чувству, схватила прядь своих смоляных волос и сунула ее в горло; и когда служанка притащила тазик, наложницу вырвало. Поморщившись, она упала в свою грязную постель и начала снова стонать.

– Живот болит. Позови ко мне врача, - плакала Тамит. – Скорее! Ох, я умираю! Умираю!

Служанка взглянула на нее – быстрый, как бросок змеи, взгляд, со сжатыми губами и блестящими глазами – потом, не обращая на жертву больше внимания, побежала собирать вчерашнюю нетронутую еду. Главное было найти кубок. Она его нашла и с облегчением поставила на поднос, потом взяла фрукты, по которым уже ползали мухи, и, забыв хлеб, убежала.

Значит, в хлебе яда не было, усмехаясь, подумала Тамит. Она немного еще постонала, но ее никто больше не слушал. Тамит замерла, размышляя.

Что все это значит?

Почему ее не добили? Что значит этот завтрак?

А вдруг это не господин приказал ее убить?..

Кто-то, думала Тамит, кто хочет сохранить ее убийство в тайне, кто покусился осторожно и не повторит своей попытки. Может быть, врач, который наверняка искусно разбирается в ядах?

Ответом на ее вопросы послужило полное безразличие к ней целый день – не являлась ни служанка, ни врач; люди как будто выжидали. Тамит тоже выжидала. Убийцы ждали ее смерти, а она – подтверждения своих догадок…

Вечером к ней пришла та же служанка, но с пустыми руками. Сказала ей подняться, переменила белье, потом унесла нетронутую испортившуюся за день еду. Тамит почувствовала, что очень близка к истине, когда ей принесли ужин.

От которого она отказалась, хотя уже сильно хотела есть. Но чувствовала, что должна сохранять больной вид. Слабость и муки голода еще усилили впечатление отравления.

Она была уже грязна, под мышками кололись отросшие волосы, несмытая краска размазалась по лицу и очень уродовала ее. Но нельзя было ничего делать, нельзя…

Только на другое утро она, со стонами и корчами, попросила служанку проводить ее в купальню. Это было выполнено. Стоя под струями воды, которой ее поливала неудавшаяся убийца, Тамит была почти счастлива – и очень горда своим умом, разгадавшим такой тонкий замысел.

А потом она вдруг вспомнила о яде, оставшемся в вазе на столике. Тамит едва дождалась, пока служанка уйдет, и подскочила к вазе – и обнаружила, что вода наполовину высохла, а стенки алебастрового сосуда покрывает засохший осадок. Женщина, нахмурившись, долго рассматривала его – а потом вдруг быстро отставила вазу.

Она тяжело дышала, ошеломленная мыслью, которая посетила ее. Она сохранит этот яд. Она высушит его до конца и пересыплет в пустую плотно закрывающуюся посуду или тряпицу… Хитрецы сами себя перемудрили, они дали Тамит в руки оружие, которым она непременно воспользуется.

На всякий случай Тамит съела только половину завтрака, хотя это потребовало от изголодавшейся женщины огромного усилия воли.

Яд она прибрала через сутки, когда в вазе высохла вся вода.

***

Старания Менкауптаха вскоре увенчались успехом. Меритамон была совершенно здорова и совершенно готова к тому, чтобы рождать детей – и несмотря на все свое нежелание, забеременела через две недели после того, как муж увеличил свои притязания на нее. Она не могла бы сказать, что Менкауптах противен ей или груб. Он старался быть ласковым мужем, а она – послушной женой… но для этого ей приходилось всякий раз с Менкауптахом или не думать совсем, или заставлять себя думать о нем. Вымученная и постыдная супружеская любовь – приносившая скромное, пристойное, вымученное удовлетворение. Все ее чувства к мужу были насилием над собой.

Сейчас, когда она поняла, какой может быть любовь от богов…

Но думать об этом было невозможно – не просто преступно и опасно, а и очень грешно; Меритамон было стыдно перед мужем, который оказался добрым человеком, старавшимся угодить ей, и в то же время она злилась на него. За то, что он себя не принуждает, а действительно радуется жизни с ней.

Хотя скоро ее смирение превратилось в привычку, а тот уголок сердца, где еще теплились воспоминания о Хепри, был запечатан для всех, и прежде всего для нее самой. Меритамон превратилась в довольную жену.

И ее сердце не плакало и не страдало – оно привыкло любить то, что ему следовало любить, хотя эта любовь была как пиво для простолюдинов после господского вина. Но Меритамон не позволяла себе роптать. Она знала, что многим в жизни приходится гораздо хуже.

О мать, как редко было твое счастье…

Только иногда Меритамон думала, что добрейшая Ка-Нейт была и счастлива как редкая женщина. Но потом она заставляла себя вспоминать, как мучилась ее мать много лет после той короткой высочайшей радости. Наверное, это справедливо.

Большинство людей испытывают намного больше горя, чем счастья. Нельзя, чтобы одни были только счастливы, в то время, как мучаются их ближние. Ка-Нейт согласилась бы с дочерью, если бы могла слышать ее мысли сейчас.

Другие ее мысли и стремления очень огорчили бы мать.

Меритамон старалась даже избегать отцовского дома после того, как объяснилась там с Хепри. В доме Неб-Амона жила мать юноши, которого она любила – одной мысли о Тамит было достаточно, чтобы вернулась вся боль, непозволительная для богатой госпожи в ее положении, для дочери верховного жреца, выданной замуж и ждущей ребенка от знатного и благочестивого господина. Может быть, и родители Менкауптаха жили так же, как она, думала Меритамон. Может быть, они тоже не любили друг друга, а любили других людей…

Разве это имеет значение?

Она полюбит то, что имеет. Она уже любит этих хороших людей. Такова Маат.

Вскоре после того, как Меритамон почувствовала себя беременной и со скромной, но самой лучшей, непреходящей радостью сообщила об этом мужу, за ней прислали из дома отца. Он срочно требовал дочь к себе.

Меритамон догадывалась, в чем дело, еще когда, мучаясь от жары и духоты, покачивалась в плотно зашторенных носилках. Отец, должно быть, нездоров – ведь он уже стар. Ей стало очень стыдно, что она могла забавляться своей любовью, когда случилась действительно серьезная беда.

Ее страхи подтвердились – все оказалось намного хуже, чем она думала. Отец был не просто болен, он был при смерти.

Меритамон поняла это по лицу домашнего врача, который встретил ее у покоев господина и шепнул, чтобы она не волновала его. Она поняла это по испуганной, горестной тишине, царившей в доме – в доме верховного жреца давно уже не было веселья, но таким гнетущим настроение не было даже в дни траура по Неферу-Ра. Даже в дни траура по Мерит-Хатхор.

Даже в дни траура по Ка-Нейт.