Чтение онлайн

Понять бы ещё, что с этим знанием делать…

В себя я прихожу, когда на меня накидывают попону. Тёплую, тяжёлую, с лёгким запахом шерсти и, кажется, сухих трав.

Я дёргаюсь, будто меня по носу стукнули, и только теперь осознаю, что да, вообще-то на дворе всё ещё зима. Вокруг снег, морозец бодрит, а я стою тут посреди улицы и даже не дрожу — видимо, шок заменил мне терморегуляцию.

Попона мягко ложится на спину, согревает, возвращает в реальность. Понимаю, что доселе не обращал внимания на холод, на укусы ледяного ветра, на то, как он пробирался под шкуру. Оно и понятно — когда ты уверен, что тебе вот-вот предстоит путешествие в неизведанное, температура окружающего воздуха начинает волновать в последнюю очередь.

А теперь вот — жив, дышу, и обо мне даже заботятся. Хотел бы сказать, что очень приятно, но пока что просто не знаю, как на это реагировать. Ступор.

Поднимаю морду — и вот же чудо, не один я, значит, забочусь о своём существовании.

— Фрейя.

Стоит рядом, смотрит на меня глазами, в которых намешано сразу всё — радость, тревога, облегчение, упрямство. И это… чертовски приятно. Потому что не бросила. Потому что здесь.

Я уже собираюсь сказать что-то умное (или хотя бы осмысленное), но тут замечаю, что она не одна.

Рядом с ней — немолодой жеребец, лошадка «в горошек». Ну, как в горошек… Скорее, в первые седые пятнышки, что разбросаны по его шёрстке, которую видно из-под попоны. Возраст даёт о себе знать, но держится он прямо, уверенно, с таким видом, будто привык нести в этот мир знания. Преподаватель? Уж больно подходит под описание.

И он подтверждает мои догадки буквально первыми же своими словами:

— Ну, здравствуйте, голубчик, — выдаёт он таким тоном, будто я на семинар опоздал, а он мне это вежливо, но твёрдо напоминает. Не сказать что с угрозой, но знакомое: «зачётку на стол» мерещится.

— Здравствуйте, — соглашаюсь я и, сам не зная почему, добавляю: — Профессор.

Жеребец вскидывает уши, но тут же качает головой, бормоча себе под нос:

— Вы меня знаете? Хотя нет-нет, на момент тех событий я был в другом городе…

Говорит он это скорее себе, чем мне, но потом откашливается и уже громче, с лёгким оттенком самодовольства, объявляет:

— Вы правы, юный жеребец. Я профессор общей медицины и душевных болезней.

Ах вот оно что. Всё к тому и шло. Коняшки поняли, что перед ними клинический шиз и с этим надо что-то делать.

— Грей, это твой лечащий врач, Стоун Кварц, — шепчет Фрейя, обхватывая меня передними копытами, будто боится, что я прямо сейчас возьму и испарюсь.

Лечащий врач? Душевных болезней? Как говорили умные люди: практика — критерий истины. Кого же ещё ко мне приставить, если не специалиста по шибанутым? Грустно…

— Ну что, идём в дом с мягкими стенами? — понимающе киваю я, делая вид, что уже смирился со своей участью.

— Какими-какими стенами? — Стоун Кварц приподнимает бровь, явно не улавливая ход моих мыслей.

— Ну, дом для содержания душевнобольных пони, — поясняю, глядя на него с невинным выражением морды.

Профессор моргает. Потом ещё раз.

— Но это же дом как дом, с обычными стенами, — наконец выдаёт он, явно пытаясь разобраться, шучу я или несу бред в рамках моего диагноза. — Хотя… определённая логика в ваших словах есть.

— Грей, прекрати, — тихо, но настойчиво тянет меня за гриву Фрейя. — Ты идёшь со мной. Домой.

И вот тут я спотыкаюсь.

Домой?

Где тепло. Где нет профессоров с изучающими взглядами. Где не надо объяснять, что ты не рехнулся, просто слегка… адаптируешься.

— Ну, раз приговор пересмотрен, и мягкие стены мне не положены, — фыркаю я, — тогда веди, раз уж ты меня ещё не записала в безнадёжные.

— Ох, молодёжь, — вздыхает Стоун, покачивая головой, будто я только что объявил, что собираюсь стать бродячим менестрелем. — Собственно, я действительно здесь по вашу душу, вы правильно поняли. Но ваше лечение мы уже закончили.

— Закончили? — недоумённо переспрашиваю я. — Разве мой арест — это не наказание за оскорбление принцессы?

— Она, конечно, была недовольна вами, но арестовали вас для того, чтобы вас не побили другие пони. Кирасиры очень болезненно восприняли вид принцессы, которую ваша ловушка перекрасила в красный цвет. Так что вы должны были просто поспать в тишине и подумать над своим поведением. Вас, юноша, отпустили бы уже утром следующего дня. Однако…

— Однако? — хмурюсь, предчувствуя, что мне сейчас выдадут нечто особенно… эээ… интересное.

— Однако стражники обнаружили, что вы страдаете от душевного недуга, — буднично заявляет профессор, словно рассказывает о лёгкой простуде. — Этот недуг выматывал вас, мешал нормальному сну и толкал на необдуманные поступки.

У меня в голове что-то клацает. Погодите-ка. Это что же, они мой ПТСР диагностировали?!

Я в растерянности уставился на Стоуна квадратными глазами, потому что, ну… серьёзно?! Лошадки. Античные магические пони. Догадались, что у меня посттравматический стресс, когда в моём родном мире его иногда с трудом диагностируют даже специалисты?! Как?!

— Тебя именно поэтому десять дней в темнице и продержали, — мягко поясняет Фрейя. — Чтобы определить именно те воспоминания, которые мучали тебя, и сделать их менее травмирующими.

Она наклоняет голову, её голос полон беспокойства:

— Милый, ты как? Ничего не болит?

Я моргаю, обрабатывая услышанное. Десять дней. Десять! И не ради наказания, а ради… терапии?!

— Пострадало только моё чувство собственного достоинства, — бурчу, но в голосе больше усталости, чем сарказма.

Поворачиваюсь к профессору, подозрительно щурюсь:

— Это правда? Вы… потёрли мои воспоминания?

Стоун возмущён, он начинает раздуваться, словно воздушный шарик. Он раздражен так, что аж уши прижимает.

— Если бы вы не были моим пациентом, я бы вас как следует ударил! — сердито фыркает он, но почти сразу берет себя в копыта и уже спокойнее объясняет: — Мы не умеем стирать воспоминания. Разве что сразу все, подчистую. Но это уже преступление, за которое полагается крест. Потому что это даже хуже убийства.

Я сглатываю.

Крест — это местный вариант высшей меры, но за совсем уж беспонячьи преступления. И если пони считают, что стирание памяти хуже убийства… то мне срочно нужно разобраться, что именно они со мной сделали.

— И всё же? — не отступаю я, чувствуя, что ответа до конца так и не получил.

Стоун чуть заметно вздыхает, но отвечает терпеливо, словно читает лекцию перед тугодумами:

— Случаи, похожие на ваш, хоть и редки, но встречались. Ваш недуг — он ведь не совсем душевный. Ваши воспоминания заставляют организм действовать так, словно момент получения травмирующего опыта происходит снова. Ну, это если очень сильно упрощать.