Чтение онлайн

Лил сидела на краю ванной с ножницами в руке; когда я ввалился, она равнодушно взглянула на меня. Быстрый осмотр показал, что она ничего не порезала.

— Что ты делаешь? — спросил я.

— Решила зашить твои брюки, если ты не против. — Рядом с ней (весьма прозаично) на самом деле лежали нитки и брюки, которые я порвал днем, спускаясь со склона.

— Зашить мои брюки?

— У тебя есть твои эксперименты, а у меня… [она снова чуть не заплакала] свои художественные проекты. Брюки и… я сейчас жалкая и слезливая.

Она положила брюки на край ванной, включила воду над раковиной и начала очищать лицо скрабом. Закончив, она стала чистить зубы. Я стоял в дверном проеме, пытаясь мобилизовать свои творческие способности, чтобы придумать какую-нибудь небылицу.

— Лил, час назад между нами было нечто, что, может быть, будет и снова. Но ты должна знать о моих экспериментах всё, или…

Она посмотрела на меня: пена вокруг рта, в руке зубная щетка.

— Я выслушаю всё это, Люк, всё до последнего научного слова, но не сейчас. Просто не сейчас.

— Может быть, ты и не хочешь слушать, но я должен сказать тебе. Этот час слишком важен, наша любовь слишком…

— Чушь!

— Важно, чтобы ночь ушла, и с ней эта скала между нами.

— Я иду спать, — сказала она, выходя из ванной и начиная раздеваться.

— Ну и иди, но послушай.

Она сбросила одежду на комод, надела ночную рубашку и пошла в кровать. До макушки натянув одеяла, она повернулась ко мне спиной. Я метался взад-вперед у изножья кровати. Я пытался подготовить речь. Я хотел представить отчет о серии безобидных экспериментов, не нарушающих супружеской верности, но барахтался в море опасных, вероломных фактов. Я не знал, что делать.

Я знал, что хлопанье дверью только отложило бы окончательную конфронтацию и последующее утешение, которое неизбежно повлекло бы необходимость что-нибудь ей сказать — действие, которое мне хотелось бы отложить на десяток-другой лет. Более того, Умеренные духовные ласки оставили бы ей свободу продолжать думать, а когда она думает, а ты в чем-то виноват (и какой мужчина отважится бросить первый камень?) — это опасно, и допускать этого нельзя. Такое утешение также позволит ей считать себя невиновной и пострадавшей стороной: истина, о которой лучше всего не позволять ей думать.

Я метался у изножья кровати, как умирающая с голоду крыса, глядя на еду, которую я хотел (Лил), и на электрическую сетку, которая сделает еду болезненной (Лил). В раздражении я отбросил одеяла. Ночная рубашка туго обвилась вокруг нее и доходила почти до колен. При виде этого восхитительного, округлого, беспомощного тыла моя кровь выставила своих представителей, а те помчались с новостями к капиллярам моего пениса.

Я нашел на полу ножницы, хитро и осторожно разрезал более плотную ткань у ворота ночной рубашки и одним рывком разорвал ее сверху донизу. Лил выгнулась, крича и царапаясь.

Дальнейшие детали, пусть, вероятно, и имеющие антропологическое значение, будут больше похожи на выдержки из сухих документов о вторжении на какой-то японский остров в Тихом океане во время Второй мировой войны: окружение; выдвижение правого бедра на позицию «V»; отражение ногтевой атаки на левом фланге; главное артиллерийское орудие на атакующей позиции; главное артиллерийское орудие принуждено отойти с позиции, будучи захвачено в классические клещи двумя вражескими группировками, и т. д.

Принудительное половое сношение, кроме всего прочего, представляет собой хорошее физическое упражнение и экспрессивную вариацию нормальных брачных отношений. Но как удовольствие, оно имеет свои ограничения. Что касается меня, в ту ночь я был настолько отвлечен царапаньем, укусами и воплями, а также размышлениями о том, можно ли арестовать человека за изнасилование собственной жены (считаются ли щипки тяжким или мелким уголовным преступлением?), что должен предупредить читателей мужского пола: пусть это и превосходно с точки зрения тактики, но с точки зрения удовольствия лучше провести тихую ночь наедине с порнушкой.

На следующее утро мои уши, шея, плечи и спина выглядели так, будто я провел ночь, борясь с тридцатью тремя котятами в зарослях колючего кустарника, обмотанного колючей проволокой, причем в сильный град. Я был весь в крови, а Лил осталась непокоренной. Но хоть она и была холодна и сдержанна, она все же выслушала мой долгий научный отчет, сначала в автобусе, а потом во время полета назад в Нью-Йорк, и пусть ее вроде бы не впечатлили мои утверждения о невиновности в связи с Арлин, часть ее поверила остальному. Я ничего не сказал ей о Жребии, списав всё на некое туманное, временное психологическое исследование, связанное с реагированием на эксцентричные поступки. Какая часть ее верила мне, осталось неясным, но подавляющая часть ее личности недвусмысленно объявила, что, если я не прекращу свои эксперименты — в чем бы они ни состояли, — и не прекращу их незамедлительно, она с детьми уйдет от меня навсегда.

— Хватит, Люк, — сказала она, когда в первый день дома на Манхэттене я уходил на работу. — Хватит. С этого момента ты нормальный, эксцентричный, скучный доктор Райнхарт или с меня довольно.

— Хорошо, дорогая, — сказал я (жребий выбрал двойку) и ушел.

Доктор Райнхарт должен был понять, когда миссис Экштейн вызвала его в ту среду и усадила на свой диван в гостиной, что случилась беда. Они не встречались у нее дома с того дня, как она начала проходить у него терапию. Впустив его, она степенно уселась на диван, скрестила руки на груди и опустила глаза. Мужского кроя серый костюм, очки и убранные в строгий пучок волосы делали ее удивительно похожей на распространителя баптистских брошюр.

— У меня будет ребенок, — тихо сказала она.

Доктор Райнхарт сел на противоположном краю дивана, откинулся и машинально положил ногу на ногу. Он безучастно посмотрел на стену напротив, где висела древняя литография королевы Виктории.

— Я рад за тебя, Арлин, — сказал он.

— У меня уже второй месяц подряд нет менструации.

— Я рад.

— Я спросила Жребий, как мне его назвать, и дала на выбор тридцать шесть вариантов, и он назвал его Эдгаром.

— Эдгаром.

— Эдгар Экштейн.

Они сидели неподвижно и не смотрели друг на друга.

— Я дала Люциусу десять шансов, но Жребий выбрал Эдгара.

— Ах-ха. Молчание.

— А что, если это девочка? — через какое-то время спросил доктор Райнхарт.

— Эдгарина.

— Ах-х.

— Эдгарина Экштейн. Молчание.

— Ты счастлива, Арлин?

— Да.

Молчание.

— Но еще не решено, кто отец, — сказала миссис Экштейн.

— Ты не знаешь, кто отец? — спросил доктор Райнхарт, выпрямляясь.