Чтение онлайн

— Кажется, я хочу попробовать… стать Человеком Жребия.

— Вам это пошло бы на пользу, — сказал я.

— Хуже не будет.

— Вот это правильный настрой.

Поначалу у нас с Терри ничего не получалось. Она была слишком апатична и скептически настроена, чтобы подчиняться решениям Жребия, и если подчинялась, то самым формальным образом. Из-за апатии она либо придумывала начисто лишенные воображения варианты, либо, когда я требовал от нее большей смелости, не подчинялась Жребию.

И только недели через две у нас наконец состоялась сессия, которая привела ее к прорыву — она поверила в дайс-жизнь. До сути проблемы докопалась именно она:

— У меня… у меня проблемы… с убежденностью. У меня должна быть… вера, но ее нет… — Она умолкла.

— Я знаю, — сказал я медленно. — Дайс-жизнь предполагает веру, религию, истинную религию.

Наступила тишина.

— Да, отче, — сказала она и — редкий случай — улыбнулась мне.

Я вернул ей улыбку и продолжил:

— Здоровый скепсис — неотъемлемая составляющая истинной религии.

— Да, отче, — сказала она, продолжая улыбаться.

Я откинулся в кресле.

— Вероятно, мне следует прочесть вам проповедь.

Я бросил кубик на стол между нами. Жребий сказал проповеди «да». Я нахмурился.

— Я слушаю, — сказала она, поскольку я продолжал молчать.

— Возможно, это прозвучит несколько в духе отца Форбса, но кто я такой, чтобы спорить с волей Жребия?

Я взглянул на нее, вид у нас обоих был торжественный.

— Мысль Христа ясна: нужно утратить себя, чтобы спасти себя. Нужно отказаться от личных, мирских желаний, стать нищим духом. Уступая свою личную волю прихоти Жребия, ты совершаешь точно такое же самоотречение, о котором говорится в священном писании.

Она смотрела на меня беспомощно, будто слушала, но не понимала.

— Понимаете ли вы, — продолжал я, — что единственный неэгоистичный поступок — это поступок, не продиктованный «я»?

Она нахмурилась.

— Я понимаю, что следование воли Жребия может быть неэгоистичным, но мне казалось, Церковь хочет, чтобы мы осознанно преодолевали нашу греховность.

Я наклонился и взял маленькую ручку Терри в свою руку. Я говорил совершенно искренне — и, естественно, так и выглядел.

— Слушайте внимательно, Терри. В том, что я собираюсь сказать, — мудрость величайших религий мира. Если человек преодолевает то, что он называет греховностью, своей собственной силой воли, он усиливает гордыню своего эго, которая — даже по Библии — есть тот самый краеугольный камень греха. Только если грех преодолевается какими-то внешними силами, человек осознает свою незначительность; только тогда гордыня уничтожается. До тех пор пока вы как самостоятельная личность стремитесь к добру, результатом будет либо неудача — и отсюда чувство вины, — либо гордыня, которая считается просто фундаментальной формой зла. Вина или гордыня: таковы дары «я». Единственный путь к спасению — это иметь веру.

— Но веру во что? — спросила она.

— Веру в Бога, — ответил я. Она выглядела озадаченной.

— А как же Жребий? — спросила она.

— Смотрите. Я прочту вам отрывок из священной книги. Слушайте внимательно. — Я полез в письменный стол и достал заметки, которые делал в последнее время, разрабатывая теорию Жребия. Полистав их полминуты, я нашел то, что искал, и начал читать:

«Поистине, это благословение, а не хула, когда я учу: «над всеми вещами стоит небо-Неожиданность, небо-Невинность, небо-Задор, небо-Случай». «Случай» — это самое древнее Божество мира, и я пришел, чтобы избавить все вещи от подчинения Цели и восстановить на троне небо-Случай, чтобы царствовал он над всеми вещами. Разум — это подчинение Воле и Цели, но я освобождаю его для божественной Неожиданности и Задора, когда учу: «Всюду невозможно одно — разумный смысл!» Немного мудрости еще возможно; как раз чтобы всё хорошенько смешать, но эту божественную уверенность находил я в каждом атоме, молекуле, субстанции, растении, существе и звезде: они предпочитают танцевать — на ногах Случая.

О небо надо мною, ты, чистое! Высокое! Теперь для меня в том твоя чистота, что нет вечного паука-разума и паутины его: что ты место танцев для божественных случаев, что ты божественный стол для божественных игральных костей и играющих в них! — Но слушатели мои, вы краснеете? Не сказал ли я того, чего нельзя высказывать? Не произнес ли я хулы, желая благословить вас?» [96]

Я закончил читать, проверил, нет ли еще подходящего материала, и поднял глаза.

— Я не узнала, что это, — сказала Терри.

— Это Заратустра. Но ты поняла?

— Не знаю. Мне понравилось. Что-то мне очень в этом понравилось. Но я не… я не понимаю, почему у меня должна быть вера в Жребий. Я думаю, проблема в этом.

— Ни одна малая птица не упадет на землю, чтобы Бог этого не видел [97] .

— Я знаю.

— Может ли хоть один игральный кубик упасть на стол, не увиденный Богом?

— Нет, я думаю, нет.

— Ты помнишь великий финал Книги Иова? Бог говорит изнутри бури, он спрашивает Иова, как тот осмелился оспаривать пути Господни. В трех долгих, прекрасных главах Бог осуждает бесконечное человеческое неведение и бессилие. Он говорит:

«Где был ты, когда Я полагал основания земли?..»

Или «кто затворил море воротами, когда оно исторглось, вышло как бы из чрева?»

И «давал ли ты когда в жизни своей приказание утру?»

«Отворялись ли для тебя врата смерти?»

Снова и снова Бог вбивает это бедному Иову в голову, но каким стилем — самой прекрасной поэзией в мире, — и Иов понимает, что заблуждался в своем недовольстве и сомнениях. Его последние слова к Господу таковы:

«Знаю, что Ты всё можешь и что намерение Твое не может быть остановлено…

Поэтому я отрекаюсь и раскаиваюсь в прахе и пепле».

Я сделал паузу, и мы с Терри несколько секунд молча смотрели друг на друга.

— Бог может всё, — продолжил я. — Намерение Его никогда не может быть остановлено. Никогда.

— Да, — ответила она.

— Мы должны отречься от себя и утратить себя, если хотим спастись.

— Да.

— Бог видит, как падает самая малая птица.

— Да.

— Самый маленький игральный кубик, что падает на стол.

— Да.

— Вы всегда будете знать варианты, что предоставили Жребию.

— Да.

— Терри, причина, почему ты должна верить в Жребий, проста.

— Да.

— Жребий есть Бог.

— Жребий есть Бог, — сказала она.

Идея Центров по экспериментам в полностью случайных средах пришла мне в голову однажды в среду вечером той весной, когда я сидел на заседании попечительского совета больницы Квинсборо. Пятнадцать стариков, все как один врачи, доктора философии [98] и миллионеры, сидели вокруг огромного прямоугольного стола и обсуждали развитие водопроводно-канализационной сети, шкалу окладов, схемы лечения и права приоритетного проезда, а на площади квадратной мили вокруг нас с куда большим комфортом находились пациенты, пребывающие в самых разнообразных формах ступора.