Чтение онлайн

Но обо всем по порядку …

Сегодня с Булгариным мы должны были подписать договор. Дело в том, что Булгарин страстно возжелал издать в своем журнале «Северный архив», точнее в приложении к нему, в «Литературных листках», мою еще не переведенную на русский язык сказку Волкова А.М. «Волшебник Изумрудного города». Разрешил я это ему с условием, если он мне найдет переплетчика вместе со всем необходимым оборудованием, причем оборудование я был согласен купить за полцены. Булгарин долго мялся, но все же согласился, вероятно, рассчитывая на увеличивающийся тираж своего издания.

А первая наша с ним встреча нечаянная или изначально спланированная Булгариным произошла, когда я теплым и тихим вечером прогуливался по аллеям недалеко от дома … Ко мне неожиданно подошел какой-то излишне возбужденный, модно одетый субъект с бантиком на шее, и, схватив мою руку, произнес скороговоркой:

– Очень рад, очень рад, почтеннейший Иван Михайлович! – заметив мое недоумение на лице, он сразу поправился. – Ой, простите, я не представился! Булгарин, Фаддей Венедиктович, ваш в некотором роде коллега – писатель, журналист, издатель – и все это я, – Булгарин заискивающе улыбнулся.

– Приятно познакомиться, Фаддей Венедиктович.

– Еще не зная вас, Иван Михайлович, я вас всею душою полюбил за ваши англоязычные произведения. Вы пишите необычно, у вас прекрасный слог … – в мои уши полились просто словесные реки патоки, я сразу сообразил, что этому товарищу что-то от меня надо. И как вскоре выяснилось, я не ошибся в своих предположениях.

Решив проблему с переплетчиком, требовалось где-то найти еще и редактора-корректора. По привычке обратился к Глинке, ну и Федор Николаевич, ничтожно сумявшись, «сосватал» мне Пушкина … Льва Сергеевича, младшего брата того самого, всем известного Александра Сергеевича, ныне отбывающего за антиправительственные стихи ссылку на юге России.

Лев Николаевич оказался тем еще кадром. Будучи учащимся Благородного пансиона при Петербургском университете, где обучались только лица мужского пола, принадлежащие к дворянскому сословию, из-за участия в протесте против увольнения преподавателя словесности В.К. Кюхельбекера, был исключен из пансиона в 1821 году.

Недолго думая, я все же согласился с предложенной кандидатурой. Во-первых, в самом этом учебном заведении помимо таких дисциплин как земледелие и военное дело все-таки главными предметами считались русский язык и литература. А во-вторых, не стоило недооценивать известность и связи его брата в определенных кругах, в том числе и среди высокопоставленных заговорщиков.

Проживал Лев в Адмиралтейской части города, рядом с Сенной площадью и сейчас, будучи безработным, выполнял в основном многочисленные поручения старшего брата, связанные с издательскими, литературными и иными делами великого поэта.

Встретились мы с Львом Сергеевичем в условленное время вечером в одной из элитных кондитерских на Невском. Одет он был весьма по-щегольски, в синий фрак с бронзовыми пуговицами. Со слов Глинки я знал, что Лев подобные места обожал, был известным кутилой и мотом, любил азартные игры, но сейчас, поскольку его «финансы пели романсы» был вынужден вести куда более скромный образ жизни. Но сегодня был «банкет» за мой счет, поэтому попросил Пушкина в заказах себя ни в чем не ограничивать. И вот так мы, под звуки музыки и шума веселящихся по-соседству аристократов, закусывая слоеными пирожками, запивая их чашками шоколада, обговаривали условия нашего с ним сотрудничества.

При личном общении человеком он мне показался остроумным, обладал феноменальной памятью, запоминая стихи и целые поэмы с одного прочтения, и даже сам писал стихи, но на фоне своего брата в качестве поэта Лев, конечно, не котировался. Пообещал ему, что как только появится техническая возможность, то с удовольствием издам в своей типографии первый сборник стихотворений Пушкина, чем немало обрадовал своего собеседника.

Своей внешностью Лев напоминал брата – светлое лицо и белокурые вьющиеся волосы, если не знать, что его дед по материнской линии африканец, то вряд ли догадаешься о его истинной родословной.

И в будущих событиях на Сенатской площади Лев Сергеевич также засветился, имея среди декабристов много друзей, в том числе и вышеупомянутого Кюхельбекера – «Кюхлю», но без особых лично для себя последствий, друзья-декабристы его всячески выгораживали.

В тот же вечер познакомился и с вышеозначенным лицеиским однокашником Пушкина А.С. Вильгельмом Кюхельбекером, не иначе, как по наводке Пушкина-младшего он сюда и заявился. Кюхля подтвердил мои догадки, во всем честно сознавшись. Оказывается Вильгельм Карлович давно искал со мной встречи, вот и воспользовался представившемся ему случаем.

Бывший преподаватель словесности почти сразу начал меня «грузить» разговорами о направлениях нашей лирической поэзии, в частности о соотношении элегии и оды, о стихотворных формах и тому подобных вещах. Мне даже как-то захотелось перевести стрелки на не менее любимую Вильгельмом тему политики, еле сдержался, рановато мне еще было заводить подобные разговоры, с кем бы то ни было. В ответ мне оставалось лишь скромно признаться, что я всего-навсего американский юрист, немножко изобретатель и писатель-практик и во всех этих академических аспектах русской словесности разбираюсь весьма посредственно. Но третьим человеком за нашим столом сидел не кто-нибудь, а брат Пушкина и ученик Кюхли по Благородному пансиону, с кем они с жаром и «сцепились». Вслушиваясь в их малопонятный мне диалог, я лишь про себя вздохнул с облегчением.

Кюхля помимо своей недолгой преподавательской деятельности в пансионе при Петербургском университете был членом масонской ложи Михаила избранного великой Астреи до ее недавнего закрытия. Кюхельбекер мне был еще интересен и тем, что после возвращения в 21-м году из Парижа, где он в должности секретаря обер-камергера А.Л. Нарышкина читал публичные лекции о славянском языке и русской литературе в антимонархическом обществе «Антей», и вернувшись в Россию по требованию русского посольства, до мая этого года Вильгельм служил чиновником особых поручений с чином коллежского асессора при генерале Ермолове на Кавказе и мог бы, при необходимости, с этим генералом попытаться установить контакт. Впрочем, такое дело можно было бы поручить и капитану Нижегородского драгунского полка Якубовичу, исполнявшего опасные поручения генерала Ермолова на Кавказе. Алексей Петрович, при всех своих заслугах, всегда находился под подозрением российских властей и, надо заметить, не без оснований (еще в далеком 1797 году он был арестован по делу конспиративного антипавловского общества), его считали неблагонадежным и при удачном восстании в Петербурге, генерал, думаю, мог бы перейти на сторону восставших. Взглядов Ермолов придерживался если и не республиканских, то, как минимум был сторонником реформ и конституционной монархии. Понятно, что пока ничего не понятно и все это «писано вилами по воде».

Из имения сестры в Смоленской губернии, где Кюхельбекер проживал после своей отставки случившейся из-за дуэли с Н.Н. Похвисневым (дальним родственником Ермолова) он приехал в Петербург и жил у своего брата Михаила Карловича в казармах Гвардейского экипажа. В столице он себе работу не нашел и теперь планировал уехать в Москву для преподавания в женском пансионе Кистера. Отпускать его в первопрестольную не хотелось, но и вакантных мест после приема на работу Пушкина-младшего не осталось. Предложил ему поработать у меня хоть временно, хоть постоянно управляющим фотографической мастерской, Вильгельм рассыпался в благодарностях, но твердо заявил, что подобная работа не его стезя, а потому отказался. Я точно знал, что он в Петербурге еще объявится, поэтому не стал, проявляя настойчивость, пытаться его переубедить.

Первого сентября, в воскресенье, вполне успешно стартовали продажи еженедельной газеты «Инфо». Разгадывать кроссворды, ребусы, загадки и знакомиться с ненапечатанными еще в России переводами моих английских книг, читающей столичной публике понравилось с первого же номера газеты. А уже к концу месяца я был вынужден нанять специально обученного человека для ведения конторских приходных и расходных книг, так как самостоятельно с этим делом уже не справлялся.

Газетой заинтересовались в провинции, прежде всего в Москве и в других крупных городах, откуда в типографию все возрастающим потоком хлынули вместе с грудами пакетов с печатями еще и деньги оформленные на подписку. Типография, соответственно, тоже не простаивала, перейдя на ежедневный режим работы.