Чтение онлайн

Несмотря на все возрастающие тиражи особо загруженным человеком я себя не чувствовал: какие бы то ни было статьи самостоятельно не писал, а кроссворды и прочие «судоку» исправно генерировал смартфон, мне оставалось лишь перенести это на бумагу, да отнести в типографию к Пушкину, для пущей важности напустив на себя вид человека глубоко уставшего работой.

Прибыль же от выпуска газеты я решил целиком пустить на строительство предприятия для будущей бумажной фабрики. Пока я лишь собирался нанять архитектора, распланировать территорию и потихоньку начать строительство заводских корпусов. Но, пока, без монтажа оборудования, которое я планировал туда завести только после окончания предстоящего через два года наводнения.

Само предприятие решил разместить по соседству с ныне задействованными бывшими винными амбарами, где сейчас помещалась типография, сборка фотоаппаратов из комплектующих, выделка фотокарточек и химреактивов.

Для строительства завода сначала посетил «Контору строений и садов», где титулярный советник Георгий Пильников посоветовал мне обратиться к архитектору Василию Петровичу Стасову. Стасов недавно закончил строительство Павловских казарм на Марсовом поле и был относительно свободен.

Проживал Василий Петрович с семьей в доходном доме Ошеметковых на 1–й линии, ну и я, возвращаясь домой от Пильникова, заехал к архитектору.

Дверь мне открыла довольно молодая женщина.

– Кого вам?

– Василий Петрович здесь проживает?

– Да, это мой супруг, проходите, пожалуйста, – дверь приоткрылась шире, и я проник внутрь, – меня зовут Мария Абрамовна …

– Головин Иван Михайлович, приятно познакомиться, Мария Абрамовна.

– Вы тот самый Головин, изобретатель фотоаппарата, писатель?

– Да, это я.

– Ой, – она отчего-то покраснела, – как же это …

Договорить Мария Абрамовна не успела, в коридоре показалась фигура мужчины, одетого в белую рубаху с накрахмаленным воротником. Лицо его, с мешками под глазами, показалось мне то ли усталым, то ли не выспавшемся.

– С кем имею честь?

– Головин Иван Михайлович, к вашим услугам.

– Слыхал я про вас. Василий Петрович, рад знакомству – архитектор протянул руку, и мы скрепили знакомство рукопожатием. – Пожалуйте, милости просим …

Стасову было около пятидесяти лет, супруга его выглядела лет на тридцать, не старше.

– Чем обязан, Иван Михайлович? – поинтересовался Стасов по пути в кабинет.

– Требуется, уважаемый Василий Петрович, выполнить одну работу по вашему непосредственному роду деятельности, а именно спроектировать и построить завод.

– Хм … Позвольте полюбопытствовать, какого производственного профиля будет это предприятие?

– Бумагоделательный завод.

– Заказчик, я так понимаю, это вы?

– Да.

– Кому бы другому такое предприятие я сейчас не взялся бы строить, так как занят над проектом Провиантских складов в Москве, но для вас сделаю исключение.

– Спасибо, Василий Петрович. Очень обяжите …

– Ну, что вы, Иван Михайлович, пустяки … Располагайтесь за столом, прикинем что к чему, составим предварительную смету.

Совместными усилиями со Стасовым мы набросали на листе бумаги план фабрики: участок обработки тряпья, участок бумагоделательных машин, участок прессования, сушки и проклейки. Зал буммашин я предложил сделать «двухсветным», так, чтобы свет падал через окна с двух сторон. Стасов, будучи членом «Комитета строений и гидравлических работ» в российской столице, пообещал спроектировать на предприятии систему бассейнов, каналов, шлюзов и водоводов, что должны будут обеспечить стабильность снабжения водой и защиту, как от паводков, так и от резкого падения уровня воды, чреватого производственными проблемами. Обговорили с архитектором финансовые условия нашего сотрудничества. Распрощались, довольные друг другом, уже под вечер.

Восьмого сентября, ровно через неделю после первого выпуска газеты, пригласил к себе домой на праздничный ужин своих хороших знакомых, компаньонов и служащих – Глинку, Шиллинга, Крылова, Пушкина, Булгарина и еще два десятка человек, в том числе из Академии, то есть всех, с кем я успел сойтись за четыре месяца пребывания в России. В самой большой комнате, там, где раньше размещалось типографское оборудование, ныне переехавшее в Винный городок, накрыл большой стол.

К четырем часам приглашенные на ужин лица начали съезжаться и сходиться. Гости рассаживались за столом исходя из своих предпочтений – литераторы кучковались на одной стороне стола, Шиллинг с академиками на другой. Всю еду для застолья я заказал в одном из столичных ресторанов. Тучный Крылов занял место прямо напротив подрумянившегося поросенка под сметаной, с неодобрением поглядывая на своего конкурента по другую сторону стола – Шиллинга, тоже, большего любителя поесть от пуза. Были провозглашены тосты, шампанское, вино, портер и пиво полились через край, застучали ненасытные челюсти, вгрызаясь в мясо.

Спиртосодержащие напитки сделали свое черное дело. В конце ужина шум и выкрики слились в нестройный гул, разобрать, что творится за столом было решительно невозможно. Но если прислушаться, то можно было разобрать дружеские излияния, различные объяснения, уверения в вечной любви и уважении. Все смотрели в умилении друг на друга посоловевшими глазами. Булгарин уверял Льва Пушкина в том, что он один из самых пламенных приверженцев и почитателей таланта его брата. Шиллинг говорил объевшемуся Ивану Андреевичу Крылову, с кем на пару они прикончили поросенка, что его имя в истории русской литературы никогда не будет забыто.

Раздобревший после поросенка Крылов травил то ли реальные байки о своей беспечности и рассеянности, то ли анекдоты, сразу не поймешь. Во всеуслышание рассказывал о том, как он однажды при представлении императрице Марии Федоровне в Павловске наклонился, чтобы поцеловать ее руку и вдруг чихнул ей на руку. Потом вспомнил случай, как какой-то писака принес ему свое сочинение и просил его советов, как Крылов взялся очень охотно прочесть это сочинение и продержал его больше года; как сочинитель, выведенный, наконец, из терпенья, вошел к нему раз утром в спальню и увидел его спящего, а свое сочинение плавающим в подозрительном сосуде, стоявшем у постели; как Крылов потерял жилет с самого себя, и прочие несуразности из своей жизни. Прямо не человек, а ходячий анекдот!

Перепившие ученые-академики, не слушая всякую ерунду, исходящую от литераторов, наседали на меня, сначала пытая по поводу фотоаппарата, а потом перешли к моей биографии, выясняя, не являюсь ли я родственником Ломоносова, у того, как известно, были в Архангельске какие-то родичи по фамилии Головины. Глинка, сидевший рядом со мной, иногда спасал меня от столь назойливой компании, да и то время от времени, постоянно отвлекаясь на разворачивающиеся обсуждения в среде литераторов.

Один субтильный тип, еле державшийся от выпитого на ногах, но все-таки исхитрился запрыгнуть на стул с бокалом вина и заорал, что есть мочи: