Чтение онлайн

– Ура-а-а Головину! – но его, к моему удивлению поддержали, – Ура – а–а – а!!! – закричали все вокруг.

Мне пришлось встать, раскланяться, поблагодарить и в свою очередь поднять тост за всех здесь присутствующих.

Своей идей устроить прием у себя дома я был уже совсем не рад. Что мне, спрашивается, стоило снять какой-нибудь трактир на вечер – и всех делов! Комната пропиталась винными испарениями и табачным чадом. Опившиеся гости повылазили из-за столов и начали бродить по дому, натыкаясь друг на друга, разговаривали не пойми о чем, обнимались, громко хохотали. Если бы в доме играла музыка, то, как пить дать, устроили бы пляски. Хорошо, что хоть на второй этаж гости не предпринимали попыток прорваться – там у меня на стреме поочередно дежурили ирландцы, тоже, кстати говоря, успевшие тайком нализаться.

Но все рано или поздно заканчивается, закончился и этот кошмар. Начало смеркаться. Гости, провозглашая здравницы, желая всяческих успехов, стали поодиночке и целыми компаниями покидать мой дом вместе с лучами закатывающегося за горизонт солнца.

Конец первой части.

Июль 1823 года.

Пригород Парижа в районе предместья святого Антония встретил нас, а именно меня, Ника и Стаха, лачугами, грязными улицами со слоняющимся на них народом в разодранных рубищах. Но когда нанятый мною экипаж – «фиакр» выехал к берегу Сены, декорации совершенно переменились, трущобы сменились красивыми зданиями, домами в шесть этажей и богатыми лавками. На дорогах одна за другой неслись кареты, кучера разгоняли многолюдное море с тротуаров криками «Gare! Gare!» (Поберегись!). Переехав по мосту «Pont neuf» через Сену, мы остановились в «H^otel Britannique», там я рассчитался с извозчиком. В отеле, на третьем этаже, снял комнату, в которую слуги при отеле проворно затащили мои чемоданы. В гостинице помылся, пообедал, облачился по французской моде в купленный мною еще в Гавре костюм местного кутюрье и, не тратя времени понапрасну, отправился на улицу, исследовать город.

Осень-весна 1822–23 гг., проведенная мною в России прошла весьма бурно.

На личном фронте произошли перемены. Дженни в начале января родила девочку, с трудом удалось убедить ее окрестить ребенка по православному обряду. Ребенка я, конечно, признал, но жениться на англичанке по-прежнему не собирался. Потом, может быть, это и сделаю, если переживу восстание.

Шиллинг же, вот зараза, не утерпел и уже в октябре продемонстрировал доработанный по моей схеме телеграфический аппарат своим высокопоставленным друзьям в мундирах, и возводимую мной консперологическую плотину прорвало со страшной силой.

Интерес к изобретению в самых широких кругах российского общества был настолько велик, что демонстрация работы электромагнитного телеграфного аппарата не прекращалась почти до самых рождественских праздников.

Отреагировали и в Европе, изобретение сразу получило признание европейских учёных. Из иностранных газет и со слов Шиллинга стало известно, что на съезде общества немецких естествоиспытателей и врачей, состоявшегося в январе 1823 г. в Бонне, председательствовавший в отделении физики и химии съезда известный гейдельбергский физик Г. В. Мунке (являвшийся почётным членом Петербургской академии наук) оценил электромагнитный телеграф как изобретение, которому принадлежит будущее. В университете Г. В. Мунке ввёл в курс своих лекций по физике описание и демонстрацию телеграфа Шиллинга-Головина. Хотя в названии аппарата через дефис стояла моя фамилия, от своей значимой роли в этом изобретении я всячески открещивался, говоря, что всего лишь подсказал Шиллингу кое-какие впоследствии реализованные им идеи, практическую же часть работы целиком и полностью осуществил Шиллинг, поэтому присутствие моего имени в названии данного аппарата является лишним, но все бестолку!

Академик К. М. Бэр, докладывая общему собранию Петербургской академии наук отметил, что «развитие знаний об электричестве привело к открытию в Санкт – Петербурге средства из запертого покоя, сквозь самую стену, без помощи письмен или голоса сообщать свои мысли в другие пространства того же дома или даже и на гораздо большие расстояния».

Правительственная комиссия после полугодичных испытаний работы телеграфа Шиллинга-Головина через линию длиной девять верст, которая частично была проложена под водой по дну канала у Адмиралтейства в Петербурге, признала изобретение практически пригодным. В июне 1823 г. было принято решение об устройстве телеграфной связи между Петергофом и Кронштадтом.

Российский привилегию на «свою» азбуку в Департаменте мануфактур и внутренней торговли я получил, но с дальнейшим производством решил не связываться, тем более что аппаратами заинтересовались в высших правительственных кругах, ну и флаг им в руки. Время стремительно убегало, как песок сквозь пальцы, взваливать на свои плечи еще и производство телеграфных аппаратов я не решился, тем более, после выходки Шиллинга появился повод без ущерба для собственного реноме съехать с этой темы. Шиллинг потом каялся передо мной, но прокрученный в мясорубки фарш обратно в кусок мяса не вернешь. Теперь думать о европейских патентах не приходилось, европейские изобретатели, работавшие по данной тематике, оперативно успели подсуетиться.

Типография, выпуск газеты, строительство бумажной фабрики, изготовление фотографических пластинок и штучная сборка самих фотоаппаратов с импортными линзами и так отнимало слишком много времени и средств. Меня в интересах будущего Дела интересовали не телеграфы, а капсюльные винтовки с оптическими прицелами, снаряжаемые пулями Минье. В Питере нашел я одного унтера отставника, сейчас работающего у меня в типографии, которому, судя по ненавязчивым расспросам с моей стороны, будет вполне по силам переделать под эти цели кремневые винтовальные ружья и штуцера. Изготовить же состав для капсюля особых сложностей не представляет, требуемые для этого ингредиенты я знал и вполне легко мог приобрести и в Петербурге.

Но, то дела минувших дней, в данный момент я находился в Париже с очень важной для миссией. Как мне перед выходом из отеля поведал здешний служащий, недалеко от гостиницы стоит открытый для посещений замок Пале-Рояль и там вполне себе можно провести свободное время. Прислушавшись к совету знающего человека туда, собственно говоря, медленно шествую по зелёным каштановым аллеям я и направился. В галереях этого замка я провёл всю вторую половину дня. Ужинал там же, в одном из множества кофейных домов, уподобившись местным старожилам – поглощающим кофе и читающим парижские журналы и газеты, а потом громко и оживлённо, с известной французской экспрессией, обсуждающих прочитанное и беседуя на другие отвлечённые темы.

Что, спрашивается, я позабыл в Париже? Дело было в том, что после долгих раздумий, в конце концов, я решился на очередную авантюру. С помощью Ротшильдов я вознамерился попытаться обзавестись поддержкой масонских лож – «Великой соединенной ложи Англии», великими магистрами которой были представители высшей английской аристократии – короли, герцоги и другие члены королевской фамилии и фактически ей подконтрольной «ложи Великого Востока Франции».

Опасно было недооценивать влияние масонства на декабристское движение. Хотя политический консерватизм русских вольных каменщиков, господствовавший в ложах мистицизм, отвернули от масонства многих будущих декабристов, пришедших к выводу о необходимости поиска какого-то другого пути, отличного от масонского. И путь этот для них был известен, что называется на живом примере – этот военная революция, по примеру итальянских и испанских карбонариев. Движение декабристов в известной степени было аналогом карбонарского ответвления европейского масонства на отечественной почве. Для российских масонских заговорщиков, деятельность карбонариев служила образцом для подражания. Так возникли первые преддекабристские организации: Орден русских рыцарей, Семеновская артель, а затем уже и собственно декабристские структуры: Союз спасения, Союз благоденствия, Северное и Южное общества.

На первоначальном этапе настоящим инкубатором и рассадником будущих декабристов стала масонская ложа «Трех добродетелей», учрежденная в 1815 году князем С.Г.Волконским, П.П.Лопухиным и М.Ю.Виельгорским. Это была иоанновская ложа трех первых степеней. По крайней мере, не менее десяти членов ее на 1817 год были, в то же время, и членами декабристской организации «Союз спасения»: генерал – майор князь С.Г.Волконский, князь И.А.Долгорукий, князь С.П.Трубецкой, М.И.Муравьев – Апостол, С.И.Муравьев – Апостол, Н.М.Муравьев, П.И.Пестель, А.Н.Муравьев, А.С.Норов, Ф.П.Шаховской.

Из членов этой масонской ложи вышла первая декабристская организация «Союз спасения» (1816 г.). Характерно, что уже изначально она создавалась по образцу и подобию прусского тайного союза «Тугенбунд» (Друзья добродетели) – полумасонская структура патриотической направленности, образованная в 1808 году в Кенигсберге. Устав «Союза спасения», объединявшего в своих рядах несколько десятков офицеров, был разработан П.И.Пестелем.

Пестель понимал, что чем выше ты забрался по масонской лестнице степеней, тем больше власти ты получал над «младшими» братьями. И надо сказать, Пестель в этом карьерной росте преуспел, быстро получив посвящение сначала в 4-ю, а затем и в 5-ю степень шотландской ложи «Сфинкса». Соответствующий патент на пергаменте за печатью «Сфинкса» на латинском языке был получен Пестелем 12 февраля 1817 года. Скрепили его тогдашние начальники ложи А.А.Жеребцов, О. де Сион, Г.Зубов, Д.Нарышкин и другие.