Чтение онлайн

Ненадолго повисла тишина. Священник задумчиво глядел на переплетенные пальцы своих рук. Желз наблюдал за колебаниями яркого пламени свечей, глубоко дышал. Пахло воском и парафином. Стул был жесткий, стол был в трещинах, на каганце чернели, точно припаянные, обгоревшие детали. Но Желз наслаждался моментом. Возможно, это последние стул, стол и каганец, которые он видит.

– Кто вас подставил?
–  тихо спросил священник.
–  У вас есть конкретные имена?

– Их слишком много, а клеветать как-то не хочется.

– И правда, врагов вы себе за десять лет службы набрали на всю жизнь вперед. Я читал протокол. Он скуден на детали, но богат на показания, поразительно богат. Тринадцать человек сказали одно и то же, слово в слово, будто Четырехликий бог наделил их одним разумом. А еще не могу забыть признание Амфисы, нординской распутницы, она клялась, что вы самый жестокий и грязный мужчина, что у нее был. Представляете? Также любопытным является факт, что вас не проверили на чистом пергаменте, а доверились имперскому астрологу, который по звездам увидел, что на день убийства двух капитанов, для вас выпал «Роковой удел». Вы знаете, что такое «роковой удел»?

– Должно быть что-то плохое.

– Не просто плохое, а ужасное. В этот день, как верят астрологи, звезды отворачиваются от человека, и он совершает непоправимые поступки, которые рушат его жизнь. И знаете что, астрологи правы во всем… во всем кроме самой трактовки события. Как они переводили древние тексты, одному Четырехликому богу известно, ведь правильным будет не «он совершает…», а «над ним совершают».

– К чему вы клоните?

Старик посмотрел ему в глаза.

– Вы не виновны, капитан Дикорь, то, что вы здесь, огромная ошибка.

Желз ни улыбнулся, ни хмыкнул, ни фыркнул, продолжил сидеть с каменным лицом. Он слишком долго пытался доказать всем свою невиновность, слишком долго не терял надежду, слишком долго терпел. С него хватит.

– Если вы прямо говорите об этом, а я до сих пор здесь, на мой приговор ваша догадка никоим образом не повлияла. И, очевидно, не повлияет.

– Вы совершенно правы, - подтвердил священник.
–  Могущество Храма Четырех Углов едва ли распространяется за стены тюрьмы Герцинге. Но император - человек религиозный, он настоял на том, чтобы в каждой тюрьме у каждой, даже самой заблудшей души был шанс исповедаться, найти покой.

– И вы сейчас со мной занимаетесь этим «исповедованием»?

– Наш разговор похож на исповедь?
–  спросил старик. Желз вообще уже не знал, на что похож их разговор. Дикорь смирился с тем, что умрет, ему даже было проще от мысли, что ему не верят - этакая смерть мученика. Но теперь, когда он точно знал, что есть человек, который считает его невиновным, ему отчего-то вновь стало дурно. Священник продолжил шепотом: - Я вызвал вас, чтобы уговорить признаться в убийствах.

Желз удивленно моргнул.

– Мне послышалось?

– Нет, вы должны признаться.

Желз сначала думал, что разозлится, но неожиданно для себя захохотал, громко и заливисто. Он так не смеялся месяца два, с тех пор, как его посадили за решетку.

– Капитан Дикорь, - сказал старик, - послушайте меня немного, о большем не прошу. Согласно указу о последнем признании, подписанном императором Голинкером, заключенному, добровольно сознавшемуся в совершении преступления, полагается право трех желаний. Это я вам и предлагаю. Не в моих силах вытащить вас отсюда, в моих силах - дать вам шанс…

Священник замолк. Желза пробила дрожь, всего на миг, но ему показалось, что сухие, потрескавшиеся губы старика беззвучно произнесли «спастись».

– Три желания, значит?
–  уточник Желз.
–  И я могу попросить все, что пожелаю?

– Все, кроме оружия, ядов и всевозможных отмычек. Сами понимаете, что Герцинге не может позволить вам умереть, убить или сбежать.

Желз поджал губы, кивнул. Надежда.

– Я подпишу бумаги, сознаюсь.

– Мудрое решение.

– А хочу я сладкого…

Старик поднял руку, раскрыв водянистую ладонь, всю в зеленоватых венах.

– Вы уверены, что не хотите как следует подумать?

Было у меня время подумать, я тут не первый день.

– …хочу сладкого горячего чаю, но не в простой чашке, а титановой. У нее внизу еще такой ободок есть, который крутиться - здоровская вещь. Всегда из такой пил раньше, хочу хотя бы в последний раз почувствовать себя свободным. Чашку легко найти, из похожих пьют надзиратели. Вторым желанием будет серый, в тон здешней стены холст брезента два метра в ширину, четыре в длину. Из-за испарений близлежащих к Герцинге болот стены и потолок покрываются испариной и мерзко капают, особенно по ночам. Собираюсь укрыться под холстом и провести последнюю ночь в сухости.

Священник покачал головой: крылья его крупного носа затрепетали.

– Два желания вы загадали, сомнительных, я бы сказал. Очень сомнительных. Каким будет последнее?

– Опусный тростник, заранее смоченный. Он растет на болотах.

Брови старика взлетели.

– Вы ведь знакомы с его свойствами?

– Говорят штырит от него знатно…

– Вы совершенно не серьезны.

– А к чему быть серьезным?
–  Желз встал.
–  Как вас зовут?

Старик жевал губу. Желз успел по заходящему солнцу определить примерное время, отыскал трос, соединяющий основную часть Герцинге с башней начальника, оценил расстояние от верха башни до земли, когда старик, наконец, отозвался.

– Эрих Виден-Воден, - Эрих посмотрел Желзу в глаза.
–  Я счел вас сильной личностью, способной… способной…

– Противиться?
–  Желз слышал, как за дверью дышат надзиратели, тихие и внимательные. Как давно они подслушивают, Желз не знал, а потому не мог рисковать, не мог дать им шанс, что-либо заподозрить.
–  Противиться бесполезно. Завтра меня казнят, ничто этого не изменит. Я могу лишь скрасить свою последнюю ночь вкусным чаем, травкой и сухой кроватью. Это все, что мне осталось. До встречи, Эрих.

– На том свете?
–  грустно спросил старик.

В двери не было глазка, никто их не видел. Желз не удержался и пальцем указал на окно. Эрих распахнул рот, глаза заблестели.

– На том, - сказал Желз.

***

Бобби с улыбкой до ушей шагал вдоль камер, вытянув руки в стороны, металлические дубинки в его ладонях стучали по прутьям решеток. Грохот стоял жуткий. Никто из заключенных не спал, и Бобби это веселило. Совершая утренние обходы, он всегда чувствовал себя королем, скользящим вдоль поданных, поданных, вставших лишь для того, чтобы поприветствовать его важную персону.