Чтение онлайн

Сенька спал или не спал - не помнит. Открыл глаза, перед ним стояла Аннушка. В правой руке она держала топор.

– Вставай, - строго сказала она ему.
– Вставай! Он спит. Самое время...

Кержачка подала ему топор, он послушно взял его. Она в ожидании опустилась на траву.

– Иди, что ли!
– сказала она злым голосом.

Сенька покорно поднялся и опустился в лаз. Долго стоял он перед дверью; за ней гудел богатырский храп; толкнул дверь - она без скрипа подалась.

"Обдумала и петли смазала", - обожгла Сеньку догадка.

Акинфий Демидов лежал на лавке, положив голову на седло...

Аннушка, чутко насторожившись, долго поджидала беглого. На сеновале посветлело. Из лаза показалась курчавая голова Сеньки; потом весь он вылез грузно, словно налитый свинцом. Тяжело поднимая ноги, он медленно взобрался на сеновал и опустился рядом с ней. Зло отбросил топор. Глаза Сеньки потемнели, он опустил их. Руки дрожали. Аннушка протянула руку и приласкала кудри. Торжествующим голосом она спросила беглого:

– Прикончил?

Он отвел ее теплую руку, решительно потряс головой:

– Не могу. Не разбойник я...

Лицо кержачки побледнело; она поднялась и, шатаясь, высокая, стройная, пошла к выходу.

Над бором широким заревом занялась заря. Сенька видел, как Аннушка сидела на пне подле избушки и горько плакала.

Акинфий Демидов умчался на завод, а Сенька Сокол два дня рыскал по лесу. Неспокойные думы терзали сердце.

"Эх, Аннушка..." - и сам досказать не мог. Загадывал и не мог отгадать: люба или не люба?

Был рядом Акинфий, лютый враг, и умчался. "Зачем упустил?
– укорял себя Сенька.
– Неужто одни разбойники убивают?.."

На третий день, утихомиренный, он вернулся на знакомую поляну. Перед избушкой стояла Аннушка. В синей кофточке, простая и близкая, она пристально смотрела на тропку - поджидала кого-то.

Завидев Сеньку, пошла ему навстречу с ласковой улыбкой.

– А я-то думала - и не увижу боле...

Сенька взял ее теплую руку, и они вошли в избу. Она, как хозяйка, накормила его. Там, где сидел Акинфий Демидов, сидел он - Сенька Сокол. Кержачка любовно смотрела на беглого.

Насытившись, он поднялся из-за стола. Аннушка подошла к нему и просто положила руки на его плечи. Заглядывая ему в глаза, спросила:

– Отчего хмурен?

– Порешил я - уйду.

– Что ты?
– вскрикнула Аннушка.
– Аль плохо тебе тут? Ушел ты, а сердце мое изболелось. Люб ты мне, - прошептала она и приникла к Сенькиной груди.
– Не уходи, Сеня. Страшно мне одной тут.

Он бережно усадил ее на скамью, сам сел рядом:

– Не могу тут. Демидовским духом разит...

Кержачка предложила:

– Уйдем в скиты!

– Пошто в скиты? Не дорога мне туда. Вольной жизни хочу. Подамся в Башкир-землю.

– Любимый ты мой!
– На глазах кержачки заблестели слезы.
– Неужели покинешь меня? Уйду, куда хошь уйду за тобой. Одна я на белом свете, и вся тут...

Он помолчал, тряхнул головой и сказал горячо на призыв кержачки:

– И ты мне люба, Аннушка, да жаль мне тебя, ласточка. Спородила меня мать, видать, не для любви. Ярость во мне горит против кровожадных бар! Не любовь и ласка манят меня, а жжет сердце месть. Может быть, и голову отрубят мне, и оголодавшие вороны кости мои растаскают, но пойду я против них... А ты иди в скиты одна... Кругом камни, лес, найди свою потайную тропку, беги от Демида.

Аннушка сидела бледная, молчаливая. По лицу катились горькие слезы.

За окном глухо гудел бор. В избе стояла тишина. Кержачка встала и сказала тихо:

– Что ж, не судьба, значит. Пусть по-твоему... И я сегодня уйду, немило мне все тут...

В темную июльскую ночь над бором краснело зарево. Приставы с невьянских крепостных башен, заметив далекий пожар, доложили Акинфию Никитичу:

– Не заимка ли горит?

Утром Акинфий Демидов оседлал коня и помчался в лесную избенку. Подъезжая, всадник издали почуял гарь. На поляне, над оврагом, догорали бревна. Акинфий прошелся по пепелищу, поворошил шестом и ничего не нашел: "Неужели и кости погорели?.."

К синему небу тянулся сизый горький дым. Опаленные сосны качали черными вершинами.

Демидов вскочил на коня и, хмурый, вернулся в Невьянск...

9

В солнечный день в небе кружили ястребы, выглядывая добычу; зеленые березки, шелестя под ветром, бросали на пыльную дорогу зыбкую узорчатую тень.

Ехал Никита в плетеном коробе, поставленном на гибкие жердочки, запряженном парой гнедых башкирских лошадок. Торопился на стройку. От неустанных разъездов и забот он стал поджарым, нос закорючился, походил на орлиный клюв. Как-то в забое Никита повредил себе ногу и теперь ходил с костылем.

Дорога шла лесная; поглядывая, как коршун, по сторонам, Никита посвистывал; кони бежали ходко. На повороте, в чащобе у дороги, Никита заметил человека, Наметанным глазом он угадал в нем беглого. Шатун сидел, по-татарски поджав под себя ноги, голопупый, искал в снятой рубашке паразитов, голова у него не по туловищу большая.

– Ишь ты!
– свистнул Никита; кони встрепенулись.

Бродяга вскочил; Никита заметил: у шатуна ноги кривые, дугой.

– Стой!
– крикнул Демидов, выхватив из-за пазухи пистолет.
– Пристрелю!

Беглый застыл; штаны у него - рвань. Демидов осадил коней и поднял глаза на бродягу.

– Кто?

Шатучий человек глянул на заводчика и хрипло выдавил:

– Каторжный.

У ног беглого лежала истрепанная рубаха, живот расчесан до крови. Бродяга покосился на Демидова и ухмыльнулся.

– Я от деда сбег, от бабки упер, от каторги ноги унес, - начал он скороговоркой, смело глядя на Демидова.

"Не пужлив, дьявол", - довольно подумал Никита и пригрозил:

– И дед твой и бабка - конопатые и дурни простоволосые, а от Демидова не сбегишь. У Демидова - руки длиннющие.
– Никита засунул пистолет за пазуху, взял костыль.
– Ну!
– Заводчик насупился.

– Что ну!
– огрызнулся бродяга.
– Пока не запряг, не говори: ну. Плевать, что ты Демид.

– Ух ты, черт!
– выругался Никита.
– Надевай рвань, тошно на пузо смотреть, да садись в короб. Никуда не сбегишь, на завод приставлю...

Бродяга помялся, махнул рукой: "Эх, была не была!"

Он надел рубаху, подошел к возку и вскочил в ко роб; глаза беглого воровато бегали.

– Как звать-то?
– строго спросил Никита.

– Ты мне не допросчик, а я тебе не ответчик. На каторге по-всякому величали, кто Козьими ножками, а кто Щукой.
– Беглый нагло смеялся в лицо Демидову.