Чтение онлайн

– Помираю. Улетели соколы - не поймать!

На земле стояла жара, но кату было холодно, он надел полушубок, взял плеть и пошел в горы отыскивать Мосолова...

В горы, в лес из рудника бежали кабальные. В лесу - дичь, тишина, болото; человеческий голос слаб, тонет во мхах, в буйных травах. В чаще под лапой зверя трещит сухой валежник.

Глухой ночью беглые выбрались на поляну, кузнец-кержак камнем сбил кандалы народу. Огня не раскладывали. Сокол сидел на пне, кабальные лежали на траве; меж вершин качающихся деревьев блестели звезды.

Сенька убеждал беглых:

– Бежим все вместях. Веник повязанный крепок, не сразу сломишь, а по прутику без труда переломаешь. На дорогах и тропках демидовские псы сторожат, по следу побегут, по одному перехватают.

Кержак сидел у пня, руками уперся в землю, примял папоротник. Борода взъерошена, глаза волчьи.

– Верную речь Сокол держит!
– одобрил он.

Беглые молчали, потупив глаза в землю.

– Ну, что молчите?
– Кержак потянулся и выворотил папоротник с землей.

– Я бы рад, - шевельнулся тощий мужичонка; бороденка у него ершиная, на лице ранние морщины, - рад бы... Да к дому спешить надо... Я галичский...

– Вот видишь, ему до Галича, а мне к Рязани подаваться, - как тут вместе? Вот вить как, а?
– Молодец в серой сермяге поскреб ногтями нечесаный затылок.

Сенька спросил с горькой усмешкой:

– А на Рязани что тебя поджидает? Аль не отведал у барина-господина плетей?

– Бухнусь барину в ноги; верно, отходит плетью, да простит. На земле маята лучше, чем под землей.

Сенька недовольно сдвинул брови:

– Эх ты, рязань косопузая, о себе думаешь. Зайцем потрусишь поймают...

– Не поймают, - шевельнул плечами рязанец и ухмыльнулся.

– Храбрый!
– Глаза кержака стали грозны.
– Ослобождали - с нами, а ослобонили - в сторону. Я, Сокол, с тобой иду. Завязали мы, Сенька, свою жизнь одним узелком: драться нам вместе и умирать вместе.

К Сеньке подобрались пять беглых; решили с ним идти в огонь, в воду. Остальные - кто куда.

По лесу потянул предутренний холодок, на кустах засверкала роса, и звезды гасли одна за другой.

Беглые в одиночку, по двое уходили каждый в свой путь. Уходили молча, не прощаясь, - стыдно было за поруху товарищества.

Меж тем в Невьянск на взмыленной лошади прискакал демидовский приказчик Мосолов и начал расправу. Со всего завода согнали рабочих к правежной избе; перед ней стояли козлы. Первым привязали Федьку-стражника, спустили штаны, и кат, поплевав на ладони, стал хлестать нерадивого. Стражник пучил рачьи глаза, не стерпел - орал благим матом. Кат прибавил силы в битье Федька, осипнув, поник головой и замолчал. После каждого удара дергались только Федькины пятки.

После Федьки-стражника перепороли всех рабочих: на каждом нашли вину. Заводские выстроены в круг, в центре козлы, Мосолов хватал подряд первого попавшегося и вытаскивал на середину круга. Злой, с перекошенным лицом, он люто кидался на людей:

– Где ходил, где был?

– Дык, я до кузни шел да прослышал - сбегли...

– Секи!
– командовал Мосолов кату.

У ката глаза налились кровью, рука раззуделась, сек нещадно. Сыромятный ремень сочился кровью.

– Ой, ладно! Ой, так!
– поощрял Мосолов и хватался сам за плеть.

– Уйди!
– отталкивал его кат: - Уйди, а то и тебя отхлещу...

– У, черт ретивый!
– Мосолову по душе была такая усердность ката.

Секли женщин, бесстыдно задрав сарафаны. Холопки огрызались, вырывались, но дюжий кат глушил их кулаком и привязывал к станку.

Розыск шел три часа; кат выбился из сил; он бросил плеть, сел у козел прямо на землю и подолом рубахи утер ручьи пота; руки у палача дрожали.

– Что, пристал, пес?
– недовольно поглядел на ката Мосолов.
– Давай плеть...

Мосолов сбросил кафтан, засучил рукава, сам стал сечь. Палач глядел на приказчика, морщился:

– Плохо...

В сараях, где складывалось железо, нашли доглядчика Заячью губу. Доглядчик висел на кушаке, страшно высунув язык.

– Сам себя порешил, - доложили Мосолову.

Приказчик выругался:

– Труслив, губан! Выбросить из петли падаль...

По дорогам и лесам, на перевалах зашевелились демидовские дозоры, хватали беглых, вязали веревками и гнали в Невьянск. Поймали и галича, поймали и рязанца. Рязанец пал на колени перед объездчиком:

– Убей тута...

– Что, убоялся в Невьянск волочиться?

– Убоялся. Страшно, - тихим голосом сознался рязанец.

– Умел бегать - сумей ответ держать, - толкнул в спину беглого объездчик.

Галич держал себя смирно, шел с искровавленным лицом и утешал себя: "Христос терпел и нам велел..."

Искалеченных, избитых волокли в вотчину невьянского владыки. Каменную терновку [тюрьму] тесно набили провинными. Беглым набили колодки, заковали в цепи. Тем, кто огрызался, на шею надели рогатки.

Сенька Сокол и кержак да пять беглых ушли далеко; много застав миновали. На демидовских куренях нарвались на углежогов. Углежоги не донесли, поделились последним хлебом...

В лесу беглые поделали себе дубины. Вел Сенька Сокол ватажку на Волгу-реку. Дышалось легко, по лесам пели птицы, на глухих озерах играли лебединые стаи. Под июньским солнцем млели белоствольные березки, на полях гудели пчелы - собирали мед.

Раны от кандалья заживали, обвертывали их лопушником - врачевались сами. Песен не пели, шли молча.

– Успеем, напоемся.
– Сенька всматривался в синие горы.
– Все горы да увалы, увалы да горы. Погоди, вот минем Башкир-землю, выйдем на Каму-реку и запоем.

– Петь будем, купцов дубьем бить будем, ух, чешутся мои рученьки! Кержак сладко потягивался, в черной бороде поблескивали острые зубы.

По горам да по лесам поселки редки, народ мается в них суровый, но обычай такой: посельники на полочке у кутного окна на ночь ставили горшок молока да хлеб. Бежали из Сибири на Русь измаянные люди, уходили от демидовских заводов на юг, в степи, скрывались кабальные на Иргиз-реке у раскольников. Всех беглых подкармливали посельники. Сенькина ватажка сыта была...