Чтение онлайн

– Крушить!
– рявкнул кержак.
– Эх, походить бы по Волге-реке, по разинской дорожке. Жалко, не пришлось!

– Ой, робята!
– Раскольник измученно вздохнул.
– Сижу под землей-маткой и слышу, как земля стонет. Не нашелся еще тот человек, который все слезы да горе народное собрал бы в одну жменю да бояр и воевод царских к ответу стребовал. И не родится, детушки...

– Родится!
– горячо крикнул Сенька.
– Ох, и горько придется тогда боярину!

– За все разом отплатим!
– с жаром сказал кержак.

В подвале стояла могильная тишина; по стенам сочилась сырость. Кат приносил раз в день по ломтю хлеба да перед каждым в берестяной корец плескал немного воды. Палач молчал, топтался по подземелью, тяжелым взглядом поглядывал на кандальных.

Хлеба и воды не хватало, тело стало сохнуть. Беглые томились - чего ждут? Или просто заживо погребли, и с тем конец?

Прошло много дней; раскольник в углу становился тише, уже не спорил, только слушал да покашливал.

– Отхожу. Не сегодня-завтра уйду в дальнюю путь-дорогу. Чую, мало осталось. Жаль, с Аннушкой, дочкой, не свиделся.

– Живи! Чего каркаешь?
– Кержак сидел на корточках, привалившись спиной к стене, и зорко поглядывал в угол.

Раскольник вздыхал:

– Ноне сон виделся, будто с посохом иду в крутую гору, а на горе стоит отец и манит меня: "Торопись, Акимушка, хватит, походил по земле, навиделся горя". К чему, думаю? К смерти. Ноне помру.

– Чудишь, отец. Дай я песню спою, - предложил Сенька.

Старик прошептал:

– Не до песни. Слышь, что я попрошу тебя? Снял я крест, умру ноне, - а ты подыми, может вырвешься. Всяко бывает. Аннушке крест передашь, а узнать ее нетрудно...

Старик долго рассказывал о дочке, постепенно затихая. Вздохнул:

– Что-то слабость одолела, малость сосну...

Весь день и всю ночь отмалчивался старик. Пришел кат, принес хлеб и воду. Мутный свет фонаря слабо осветил угол: раскольник лежал скорчившись, лицом к стене. Кат ткнул ногой его тело.

– Ишь ты, никак отошел!
– удивленно сказал он.

Кержак и Сенька застыли: ничто не нарушало молчания. Кат опустил лохматую голову, поскреб затылок.

– Поди, господу богу теперь у престола жалуется. Руки-то наши по локоть в крови.
– Палач тряхнул головой, насупился.
– Вы-то не очень радуйтесь, еще плетью отгуляю!
– пригрозил он.

Кат погасил светец; гремя подковами по каменному полу, ушел. Покойник стыл на соломе. Кержак прижался спиной к сырой стене и не отрывал от мрака глаз: поминутно спрашивал:

– Сенька, спишь?

– Не...

– Не спи, Сенька, - просил кержак.
– Боязно. Крыс да покойников боюсь.

– С чего? Плетей не убоялся, а тут...

Кержак подтянулся к Сеньке поближе, тяжело дохнул:

– Смерти не страшно, а мертвяков боюсь.

Сенька лежал на гнилой соломе.

– А ты чуешь, - сказал он, - кат ушел, а я крест подобрал.

Прошло три дня, кат приносил еду и питье, но покойника не убирал. По узилищу поплыл тошнотворный душок. Кержак не сводил глаз с угла, томился. Сенька говорил:

– Ишь как по жадности напугался Демид, мертвяка - и того на цепи держит. Убоялся, как бы руду осподу богу не отдал.

Кержак угрюмо сказал:

– Ты молчи. Покойник - он, брат, все слышит. Эх, убечь бы отсюда! Худо нам, Сеня, будет. Ой, худо! Чую, зверь Демид затеял страшное...

Сеньке Соколу на сердце пала тоска; он скрипнул зубами:

– Пусть сказнит лютой смертью - не покорюсь я!..

– Слышь?
– Кержак схватил Сеньку за руку.
– Сюда идут...

По каменным ступеням гремели подкованные сапоги. Гудели глухие голоса. Дубовая отсыревшая дверь заскрипела на ржавых петлях, распахнулась. В подвал шагнул кат, в его руках потрескивал смоляной факел. Уродливые тени метались по стене. Из-за спины ката вышел грозный хозяин Никита Демидов. Он стоял, широко расставив крепкие ноги. Густые черные брови на переносье хозяина сошлись, взгляд был тяжел, Демидов погладил курчавую бороду:

– Ну, здорово. Довелось-таки свидеться. Сенька, пошто забыл наш уговор?

Сокол энергично поднял голову, озорно отозвался:

– Здорово, ворон! Терзать пришел?

– Разве ж так встречают холопы своего хозяина?
– хмуро вымолвил Никита.

– А зачем на цепи, как зверей, держишь?
– закричал кержак и угрожающе загремел кандалами.
– Пошто упокойника не хоронишь?

Демидов сощурил глаза; в узких темных щелях горели злые огоньки.

– Не к чему тревожить, истлеет и тут... А вас судить буду - я вам судья и бог. Свети!
– Голос его прозвучал сурово.

Кат поднял факел. Кандальники сидели рядом, оба бородатые, бороды грязные, спутанные.

– Встань!
– Крикнул Демидов кержаку.
– Почему дважды бегал? Пошто хозяину разор чинил да смуту средь народишка сеял?

– Уйди!
– харкнул под ноги хозяину кержак.
– Уйди, кандальем убью...

– Ишь ты, не угомонился. Храбер!
– усмехнувшись, сказал Никита, и по его голому черепу пробежали мелкие складки.
– Не грози, не убьешь! Силенкой и меня бог не обидел!
– Он сжал увесистые кулаки и повысил злой голос: - Ух, и накажу тебя!

– На это ты мастер!
– не унимался кержак.
– Изобьешь, а после что сробишь со мной?

– А после того, как бит будешь, камнем закладут...

Кержак молча опустил голову, руки его дрожали. Демидов судил Сеньку:

– Тебе, Сокол, смерть пошлю особую, а какую - сам узнаешь...

Сенька сидел по-татарски, подбоченился, не повел ухом и опять озорно отозвался:

– От тебя, хозяин, иного не ждал. Казнить ты наловчился. Может, скажешь, какую кончину надумал, а?

На темном сухом лице Демидова обрисовались скулы. Орлиный нос раздулся, как у стервятника. Он ткнул твердым перстом:

– Ин, будь по-твоему, скажу. Стравлю тебя волку...

– Эх, жаль, а я-то мыслил: получше что придумаешь, - насмешливо сказал Сенька.

– Сатана!
– плюнул Демидов и круто повернулся спиной к кандальникам. Свети!

Кат забежал вперед и осветил дорогу. Демидов медленно, грузно поднимался по ступеням. Борода его тряслась, губы пересохли...

– Казню...

Кат, сутуло опустив плечи, как пес, покорно пошел за хозяином...

Кержака били плетью в каменном тайнике. Кат свирепел от крови, а кержак молчал, до хруста сжав зубы. Из носа пытаемого шла черная кровь; в груди хрипело, как в кузнечных мехах. Избитого кержака повязали крепкой веревкой и втиснули в каменную щель. Каменщики стали класть кирпич; кержак понял: конец.