Чтение онлайн

– Ой, Сокол, ой, певун мой!

Они обрадованно глядели друг на друга. О чем говорить, когда доглядчик рядом вертится, кричит Еремке:

– Отковал свое, иди к бадье!

Еремка на ходу спросил:

– Как-то жизнь?

– Сам видишь.
– Голос у Сеньки хриплый, оскудел.

Еремка приостановился, огляделся, сильно дохнул, и светильник погас; сразу сдавила черная тьма. Кузнец схватил Сокола за руку:

– Демиды отбыли на Москву, чуешь?

– Чую.
– Сенька тяжко вздохнул.

– Вдругорядь спущусь, подарочек приволоку, а ты не зевай. Чуешь? шепнул Еремка Соколу.
– А пока - вот...

Сенька ощутил в руке добрую краюху теплого хлеба - нагрелась за Еремкиной пазухой.

– Э-ге-ге!
– закричал зычно Еремка.
– Светильня сгасла, кремня дай!..

Сокол, пошатываясь, вернулся в забой. Кержак сидел на выбитых глыбах, тяжко дышал:

– Куда бродил?

Сокол переломил хлебную краюху пополам и половину отдал кержаку:

– Ешь!

Кержак взял хлеб, но есть не стал, спросил:

– Хорошее, может, слышал?

– Погоди, будет и оно.
– Сокол взялся за кайло и стал долбить породу...

Наломанную руду в тачках возили в рудоразборную светлицу, к бадье. Вверху глубокого колодца виднелось белесое небо, на краях бадьи лежал снег; рудокопщики догадывались о зиме. Но вот уж давненько, как на бадье снег исчез, края ее были влажны, скатывались ядреные, чистые капли. "Вешние дожди идут", - угадывал кержак.

Прибывшая свежая партия кабальных рассказывала: на земле весна; лес оделся листвой, поют птицы. Сухой плешивый старичок из прибывших вынул из-за пазухи зеленую веточку березки. К веточке потянулись десятки рук. Все с жадностью разглядывали зеленые листочки. Кержак оторвал один, положил на ладошку, долго не сводил глаз, а в них стояли мутные слезы. Сокол глянул на друга, засопел и отвернулся:

– Год отжили в преисподней... Ни дня, ни солнышка, ни ласки...

Весь день Сокол пел тоскливые песни, рудокопщики побросали работу, слушали. Доглядчик пробовал разогнать плетью, но кержак крикнул:

– Не тронь, урок сробили... А тронешь - кайлом прибьем!..

Кандальники с тачками ходили в рудоразборную светлицу и долго смотрели вверх узкого колодца: там голубело небо. Все тянули бородатые грязные лица, ухмылялись:

– Весна!

Доглядчик выходил из себя. Хотя кабальные урок свой отработали, но вели себя непривычно, как пчелиный рой весной. Походило на бунт. Доглядчик при смене поднялся наверх и доложил о своей тревоге Мосолову.

Демидовский приказчик спустился в шахты. Тускло светились огоньки в забоях, мужики старательно ломали руду, над потными телами стоял пар. В подземельях давила духота, стояла могильная тишина. Мосолов усмехнулся:

– Где бунт, коли людишки робят, как кони... А ежели песню поют, то разумей: от песни работа легче.

Сумрачный доглядчик перечил:

– Они табуном ходили и на небушко взирали!

Мосолов поднял палец и сказал внушительно:

– На господа бога, знать, ходили глядеть. Каются, ноне святая неделя.

Мосолов был полнокровен, полон силы; ходил он, заложив за спину руки, зоркие глаза заглядывали во все закоулки.

"Пустое, - подумал он, - человек спущен в могилу, прикован цепью к большой тяжести - тачке, где ему вылезти?"

Хотелось поскорей выбраться из сырых душных шахт, и он с легкой издевкой сказал доглядчику:

– Человек не птаха, не взлетит из этакой глубины.

Мосолов поднялся наверх спокойный и уверенный. Над прудом дымили домны; знакомо и равномерно стучали обжимные молоты. На горе шелестела свежая, сочная зелень, в пруду квакали лягушки. Солнце садилось за горы...

Рыжеусый стражник Федька, как только сплыл Акинфий по Чусовой, загулял. Дверь в шахтовый спуск запирал на замок, ружье ставил в угол и присаживался к столу. Доглядчик-раскоряка поднимался к нему, и оба пили...

Пьяный доглядчик жаловался:

– Говорит, человек не птаха, не подымется... А мы - гуси-лебеди. Пей, кум...

Пили...

В колодце вверху сверкали крупные звезды.

"Надо бежать!
– решил Сокол.
– Весной под каждым кустом дом".

На неделе демидовские дозоры поймали беглого и пригнали в шахты. Веселый Еремка спустился в рудник ковать беглого к тачке.

Как и прошлый раз, Сокол добрался до Еремки. Коваль встретил Сеньку насмешкой:

– Жив, шишига? Крепка шкура-то?

Доглядчик отвернулся. Еремка дохнул на светец - огонь погас.

Кузнец засуетился:

– Ой, будь ты неладно, кремня дайте...

Во тьме он ткнулся в Сеньку и сунул в руку напильничек:

– Держи подарочек... Ежели в бадье будет зелена веточка - наверху пьяны. Беги...

Высекли огонь; Еремка держал наготове молот, посапывал. Сокол как не был - растаял...

После каторжной работы кабальные укладывались на отдых поздно. Пели песни и под песни трудились с напильником над кандальем...

Мосолов сел на хозяйского конька и поехал осматривать стройку на Тагилке-реке. Невьянские жильцы вздохнули легче. Над прудом сверкало солнце, над горами голубело небо; люди как бы впервые увидели их. Веселый кузнец Еремка пришел к Федьке-стражнику со штофами и стал пить вместе с ним.

У пруда расхаживал народ - отдыхал, девки песни пели. Только бородатый кат с разбойничьими глазами ходил сумрачный у правежной избы, ворчал:

– Съехали хозяева - загуляли. Быть битым холопам!..

Кат в бадье отмачивал свои сыромятные плети: "Хлеще будут!"

В троицын день девки на реке пускали венки; по площади, заложив у целовальника в кабаке свою сабельку, расхаживал пьяный Федька, куражился.

Кат подошел к нему:

– Ты что ж, служивый человек, не у места?

– Я стражник - вольный человек, - бил себя в грудь Федька.
– Пью-гуляю, ноне святая троица, а ты уйди, варнак...

У ката мысли ворочались медленно, хвастовство Федьки ему пришлось не по душе, он насупился и отошел от бахвала. Завалился кат на замызганные нары и весь день-деньской проспал...

Утром по заводской улице бежал доглядчик-раскоряка, размахивая шапкой, истошно кричал:

– Караул, рудокопщики сбегли!..

Федька-стражник лежал в пропускной избе, повязанный по рукам и по ногам, вращал хмельными глазами. В колодце болталась пустая бадья. Спустились вниз; по шахтам бегали растревоженные голодные крысы да гулко падали в темных переходах капли. В рудоразборной светлице нашли одного старика рудокопщика, Лежал он на спине, заходился в долгом кашле, харкал кровью и смотрел вверх колодца на голубое пятнышко неба. Старик в забытьи говорил тормошившим его: