Чтение онлайн

Вышли на Каму-реку: вода - синяя, леса - темные. По берегу тропы натоптали лаптями бурлаки, намочили едким потом; на тропах не растет трава, не цветет цвет. В Каме-реке рыба играет, струги плывут. В Закамье боры, над ними медленно двигаются снежные облака...

В сельце ватажка упросилась в баню. Кривоглазая баба в синем сарафане недоверчиво оглядела мужиков:

– Может, вы беглые, а то каторжные, а мужик мой на стругах ушел...

Кержак присел на колоду, рассматривал бабу. Она была тощая, ноги курьи, незавидная. Кержак сплюнул.

– Верно, народ мы ходовой, но баб не трогаем.

Про себя кержак сердито подумал: "Измаялись, а не всякую подбираем".

И женщине:

– Ты нас, хозяйка, пусти; испаримся да богу помолимся...

Посельница жадно оглядела ватажку:

– Лужок скосите - пущу. Мужики не мужики, гляжу, а медведи...

Пришлось стать за косу. Пожня густа и пахуча, травы сочны и росисты. Посельница накормила ватагу, косилось споро; работалось, как пелось. В мужицкой душе поднялось извечное - к земле приглядывались, принюхивались к травам.

Над пожней неугомонно играли жаворонки - старые приятели. Солнце грело, во ржи кричали перепела.

Сенька первым шел, за ним - кержак, за кержаком - пятеро. Трава ложилась косматым валом, дымилась - испарялась роса...

К полудню покончили с пожней, посельница сытно покормила. Беглые накололи дров, истопили баню, залезли в нее.

В бане - хохот, хлест, ругань; кряхтели, мычали от запаха веников да хлестанья. Сладко ныло, свербело измаянное тело.

Кривоглазая посельница загляделась: здоровущие озорные мужики выбежали из бани - и в Каму-реку. Плыли, сопели; наигрались - и на берег; от накаленного тела шел пар.

После доброго пара и маяты беглые забрались на сеновал и захрапели.

Той порой беглецов заметил староста; он обегал дворы, собрал крепких мужиков-прасолов, судовщика; побрали вилы, топоры, окружили сеновал и повязали сонных беглых. Они спросонья глаза протирали:

– Откуда только пес злобный взялся?

Обувь у старосты - юфтяная, ноги большие, сам - дохлый кочет, а глаза желтые. Староста допытывался:

– Демидовские? Кто из вас ватажный?

Кержак глядел исподлобья. Сенька плюнул в рыжую бороденку старосты:

– Угадай, кто ватажный!

Прасол, плечистый мужик в темной сермяге и в смазных сапогах, нацелил на Сокола вилы:

– Заколю! Пошто забижаешь?

– А пошто повязал? Мы вольные казаки и шли своим путем...

Прасол оперся на вилы, морда - нахальная:

– Видывали таких казаков, их ныне от Демида бежит, как вода журчит.

– Ряди караул да гони по Сибирке.

– Знакома дорожка-то?
– утер бороденку староста.

Беглые отмалчивались.

Кержак поднял волосатое лицо, загляделся на голубизну неба, вздохнул:

– А небушко-то какое... Эх, отгулялись, братцы!

Он стал рядом с Соколом, крикнул мужикам:

– Ведите, ироды!

Ватагу подняли, стабунили и погнали по дороге...

Дорога пылила, жгло солнце, а в небе кружил лихой ястреб-разбойник.

Сокол тряхнул кудрями, вздохнул глубоко:

– Не унывай, братцы. Споем от докуки.

Ватажники запели удалую песню...

7

Неделю усердствовал Мосолов: перепорол всех от мала до велика. Козлы у правежной избы и земля густо обрызгались кровью. Из терновки по ночам волокли гиблых, хоронили тайно. Доглядчика-раскоряку Заячью губу выбросили в лесу. Воронье передралось из-за мертвечины, зверье обглодало кости.

Приказчик хвалился кату:

– Слово мое крепко; хозяину своему предан. Вот оно как!

Кат от большой работы утешил звериный зуд, обмяк, умаялся. После правежа он нахлестался хмельного, повалился под тыном и мычал. Огромные пятки босых ног желтели на солнце. Лохматая голова палача покоилась в тени, в чернобылье...

Голодные псы лизали кровь с сыромятной плети...

Завод работал неустанно, равномерно постукивали обжимные молоты, на пруду шумели водяные колеса, в домнах варилось железо. Из лесных куреней приписные мужики возили нажженный уголь. От хозяина Демидова приходили хорошие вести. Все шло гладко, на добром ходу.

В воскресный день пополудни на заводской двор пригнали изловленных на Каме-реке. Беглых выстроили в ряд, из заводской конторы вышел Мосолов, обошел их. Насупился; кержака и Сеньку наказал отвести в сторону, а пятерым беглым приказал скинуть портки. Мужики оглянулись, кругом тын островьем кверху, у ворот пристава - не сбежишь; понурились и покорно сняли портки. Отдохнувший кат опять потешил душу...

Небитых Сеньку Сокола и кержака отвели в демидовские подвалы. С каменных сводов капала холодная роса; капли гулко звучали в густой тьме. Беглых приковали к стенке.

Сенька брякнул цепями:

– Ты здесь?

– Тут, - отозвался кержак.

– А кто стонет?..

Оба прислушались: в углу стонал человек.

– Эй, кто?
– Сенька поразился: не узнал своего голоса.

Человек в углу не отозвался, затих.

Кержак пожаловался с сокрушением:

– В бреду у него душа, а нас, слышь-ко, не били, знать, хуже будет...

– К подземельям не привыкать, - кержак растянулся и захрапел. Сенька не смыкал глаз; во мраке плыли разноцветные круги, гасли и вновь появлялись. Мерещились леса, горы, солнце...

В углу под серыми сводами склепа, на гнилой соломе лежал прикованный на длинную цепь избитый раскольник и жаловался:

– Руду отыскал, солдату сказал, а солдат с дочкой пошли крепить место за собой - пропали. Наехали демидовские варнаки на скит, старцев не тронули, а меня сюда приволокли.

Сенька спросил:

– Пытали?

Голос раскольника задрожал горько:

– Еще как!

– Сказал, где руда?
– не отставал Сенька.

– Скажешь. Кости хрустели. Во как!

– Ну, Сенька, сгибли тут.
– Кержак брякнул цепью.
– Пытать придут.

Скитник в углу шептал сухими губами:

– Наши древлей веры людишки бегут от антихриста на Каменный Пояс, а тут-ка свой царь объявился - Демидов. Где тут правду найдешь? Прошел я города, проплыл реки, перелез горы, правды на земле не нашел. Вот на цепь, как пса смердящего, приковали, измучили. Раздумал я и дошел, что правда в самом себе. Терпеть надо!

– Врешь!
– вспыхнул Сенька.
– Врешь, есть правда на земле, да упрятали ее купцы и бояре. А добыть ее - выходят, бить мироедов до корня.