Чтение онлайн

— В последний раз, — прорычал я, и мой голос стал низким, хриплым и чужим даже для меня самого. — Говори. Сейчас. Или я выжму из тебя правду вот этими самыми руками. Буквально.

Я поднял ее, одним мощным движением оторвав от пыльного каменного пола. Ее туфли беспомощно повисли в воздухе. Я встряхнул ее, не со всей силы, но достаточно резко, чтобы ее голова откинулась назад, а волосы рассыпались по плечам.

Затем сдавил сильнее, не до конца, но так, чтобы она почувствовала давление на трахею, нарастающую нехватку воздуха, неизбежную перспективу удушья.

Я ждал, когда в ее глазах, таких ясных и любопытных мгновение назад, появится примитивный ужас, немой вопрос, мольба, когда ее аристократическое спокойствие треснет под грубым, неоспоримым натиском инстинкта выживания.

Но произошло нечто, что перевернуло все мои расчеты с ног на голову.

Сначала я почувствовал дрожь. Не ту мелкую, прерывистую дрожь страха, что бьет по телу ознобом, — нет. Это было глубокое, волнообразное сотрясение, идущее из самого центра ее тела, передавшееся мне через хватку.

Я увидел, как ее глаза, широко раскрытые, теряют фокус, заволакиваются влажной, блестящей дымкой. Ее губы, приоткрытые для затрудненного дыхания, вдруг исказились. Из них вырвался не крик боли, а тихий, прерывивый, сдавленный выдох, больше похожий на стон наслаждения, на слог чужого имени.

Все ее лицо исказилось, но не в гримасе боли или отвращения, а в странной, почти экстатической маске. Ее тело выгнулось в моей хватке, ноги непроизвольно содрогнулись, пальцы вцепились в мое запястье не чтобы оторвать, а чтобы прижать сильнее.

Это был совершенно неожиданный, очень мощный, но при этом совершенно однозначный оргазм. Чистый, неконтролируемый, спровоцированный моим насилием, моей угрозой.

Я отпустил ее так резко, будто коснулся раскаленного металла. Она осела на пол, едва удержавшись на ногах, ее плечи все еще вздрагивали в остаточных спазмах, а на бледных, идеальных щеках горел яркий, пятнистый румянец.

Она тяжело, прерывисто дышала, глядя на меня снизу вверх, опершись спиной о стену, и в ее мутных, потемневших глазах читалась не ненависть и не страх, а ошеломленное, пьянящее, шокирующее признание.

Я отступил на шаг, мои собственные пальцы слегка дрожали, но уже не от ярости. Гнев и холодная расчетливость мгновенно испарились, смененные очевидным в такой ситуации шоком и… темным, непрошеным предвкушением.

Я смотрел на нее, на эту невероятно изящную и хрупкую с виду девушку из сильнейшего дома Империи, в чьей глубине таилась такая извращенная, опасная тайна. Я вдруг почувствовал жгучий, почти алчный интерес к другому человеку. Самую настоящую страсть, только усугубляемый ее невероятной красотой.

Экстаз на ее лице медленно угас, как затухающая волна, сменившись трезвым и пугающим осознанием произошедшего. Она отшатнулась от меня, прижавшись спиной к шершавой, холодной стене. Ее глаза, еще секунду назад мутные от наслаждения, теперь смотрели на меня с чистейшим, животным, непритворным ужасом.

Она обхватила себя за плечи длинными, тонкими пальцами, будто пытаясь стать меньше, спрятаться, исчезнуть в складках своей дорогой, но теперь помятой одежды.

— Ты… ты не должен был этого видеть, — прошептала она, и ее голос дрожал, срываясь на высокой ноте. — Никто… никто не должен этого знать. Никогда.

Паника, которую я тщетно пытался вызвать угрозами и силой, теперь переполняла ее сама по себе, без всяких усилий с моей стороны. Я понял, что нашел ее истинное, незащищенное место.

Ее постыдная, глубоко запрятанная, извращенная тайна, которую она, очевидно, охраняла куда строже, чем любые государственные секреты.

— Я тоже умею хранить чужие секреты. — тихо сказал я, все еще чувствуя на кончиках пальцев память о пульсации ее горла и ту странную, влажную дрожь, что прошла по ее телу. — Но только взамен на что-то. На взаимовыгодной основе.

Она замотала головой, и слова посыпались из нее торопливо, бессвязно, как будто она пыталась скинуть с себя тяжелый, давящий груз признания.

— Хорошо! Хорошо! Я скажу. Мое зрение… это способность, полученная от особого артефакта, его мне в детстве подарил отец. Я не хотела! Но теперь я вижу… я вижу все. Любые энергии. Мана, мировая аура, искажения пространства… даже то, как рождаются артефакты. И людей… я вижу ауры людей, их эмоции, их суть. Они все разные, как отпечатки пальцев, никто не может скрыться.

Она перевела дух, глотая воздух короткими, прерывистыми глотками.

— Настоящего Гильома я видела лишь раз, на балу, несколько лет назад. Его аура… она была другой. Спокойной, ровной, вышколенной. Твоя — она… она совсем иная. Она золотая. Искрящаяся. Горячая. И в ней столько спрессованной, опасной силы. Я поняла, что ты не он, почти сразу.

Она посмотрела на меня, и в ее взгляде была уже не просьба, а отчаянная, почти животная мольба.

— Пожалуйста. Никому не говори. Ни о зрении, ни о… — она сглотнула, не в силах выговорить слова, — … обо всем остальном. Об том, что случилось. Отец… если он узнает, он убьет меня. Или чего похуже… Пожалуйста.

Я наблюдал за ней, за этой внезапной и полной трансформацией из уверенной в себе, любопытной аристократки в запуганную, дрожащую девчонку.

Ее тайна о зрении явно беспокоила ее, но панический, всепоглощающий страх разоблачения ее истинной, извращенной натуры был куда сильнее, примитивнее.

— Хорошо, — сказал я спокойно, опуская руку. — Твои тайны останутся в безопасности. Пока в безопасности и моя. Мы заключили договор?

Она быстро, почти истерично кивнула, ее волосы разметались по плечам.

— Да. Да, конечно. Я ничего не скажу. Никогда. Ни единого слова.

Я почувствовал, как плотное, колючее напряжение в маленькой комнате наконец немного спало, уступив место тяжелой, настороженной тишине. Я разжал пальцы левой руки, все еще сжимавшие новые браслеты. Они лежали на моей ладони, тяжелые и холодные.

— В знак доброй воли, — сказал я, вдевая в браслеты руки. — Это — «Хроника завершения кровавой войны». Исцеление и разрушение мана-связей в артефактах. Дай твою руку.

Она с опаской, медленно, протянула дрожащую руку. Я легонько коснулся ее запястья холодным металлом. Я сосредоточился, ощущая тонкую, но прочную связь с только что рожденным артефактом.