Чтение онлайн

С монтаньярами все обстояло иначе. Они составляли отдельный народ и готовы были сражаться. Они воевали с вьетнамцами сотни лет – почти как индейцы в Америке – и с небольшой помощью со стороны могли построить в горах собственное государство, которое отразило бы любые атаки и вызвало сочувствие во всем мире. Соединенные Штаты наконец-то дрались бы за правое дело – даже сраная Джейн Фонда [100] , даже долбаные хиппи увидели бы, что за правое, – и американцы поддержали бы эту борьбу.

Мардер позволил себе принять эту точку зрения, но в мудрость американского народа верил куда меньше Скелли. Хотя он вышел из патриотических рабочих кругов и не имел связей со студенческим антивоенным движением, его воспитывали два католика левых взглядов – редкая порода людей. Отец умел отличить войну богача от войны бедняка, а мать, из еженедельных писем которой Мардер узнавал, что творится в мире, принадлежала к Движению католических рабочих и много лет дружила с Дороти Дэй. По мнению Мардера, Скелли немножко двинулся умом, но ему и самому было восемнадцать, он не закостенел еще в цинизме и хотел приобщиться к глубокому источнику сержантской веры.

И ему нравилось наблюдать, как Скелли общается с хмонгами – с Жонг, ее братьями и сестрами, родными и двоюродными; нравился их мягкий характер и то, как ласковы они с детьми, как нежен старый грозный сержант Скелли с худым как палка созданьицем, которое так любил. Нравилось, с каким почтением этот народ относится к старикам и как те стремятся сохранить в первозданном виде свои обряды, те духовные узы, которые сильно поистрепались, но еще удерживали хмонгов от рассеивания – участи худшей, чем смерть.

Так что в итоге Мардер поддался на уговоры, сказал, что купит буйвола и пройдет посвящение, и вот однажды утром он сидел на корточках в общей комнате рота, то есть длинного дома, Бап Кана, деревенского старосты, и, не понимая ни слова, слушал, как Скелли торгуется (если такое слово было уместно) насчет буйвола, необходимого для церемонии. По-видимому, это требовалось, чтобы ублажить духов. Бап Кан, похоже, стал еще консервативнее в отношении обрядов, поскольку было очевидно, что люди сами навлекли на себя нынешние невзгоды, пренебрегая дотошным соблюдением ритуалов. В прошлом, как узнал Мардер, один-единственный акт насилия мог парализовать всю деревню на долгие недели, пока длилась церемония очищения, но теперь они жили посреди непрекращающегося насилия, и духи хранили молчание.

Это продолжалось несколько часов, и у Мардера было предостаточно времени, чтобы поразмыслить о религии во всех ее разновидностях. Неужели Скелли и правда в это верил – в то, что вселенная кишит злокозненными духами, которых следует умилостивлять, принося в жертву животных? В то, что все болезни и катастрофы – результат колдовства или проделки призраков? Возможно, и не верил; возможно, спецназовцев так учили – полностью погружаться в культуру людей, в которых они видят союзников, которых нельзя обижать. Лишь позже Мардер понял, что Скелли верит только в Подготовку.

Мальчика из книги «Над пропастью во ржи» занесло в армию, и армия обещала ему вечное отрочество в обмен на страдания. Если он согласен истязать свое тело, согласен ступенька за ступенькой взбираться по крутой иерархической лестнице – учебка, пехотная школа усиленной подготовки, десант, спецвойска, – то его примут в банду мальчишек, которых никому не побить, которые тянутся к чистоте посреди этой жалкой мошеннической войны, которые дадут мужчине чувство братства в той мере, в какой он сам захочет, которые не притворяются. Мардер наблюдал за их забавами – шумным весельем, розыгрышами, вопиющими, жизнерадостными нарушениями устава. Ему вспомнилось, что точно так же вел себя в детстве он сам. И так Мардер пришел к мысли, что Скелли было совсем не трудно обратиться в примитивное язычество – все они и так уже наполовину его исповедовали, все более или менее служили Повелителю мух [101] .

И еще, вероятно, тут сыграла роль девушка. Может, это Жонг его обратила – подобное уже случалось. В глубине души отец Мардера мало во что верил, если верил вообще, но регулярно ходил на мессы из любви к жене и ни разу не отпустил ни единого замечания по поводу общеизвестных недостатков Единой святой апостольской церкви. Мардер все думал о Жонг. Ему она казалась ничем не примечательной – милое, приветливое существо, любительница пения, ласковая с животными и детьми. В памяти всплыл один их разговор. Она тогда играла с белой кошечкой. Мардер составил в уме предложение и попытал счастья: «Тебе нравятся кошки, Жонг? Моей матери тоже нравятся».

Она взглянула на него, озадаченно улыбаясь, и спросила, а приносят ли американцы кошек в жертву, как это делают настоящие люди, то есть хмонги. Мардер ответил, что не приносят. Она пожала плечами: всем известно, что американцы одержимы духами. Эта кошка будет принесена в жертву ради исцеления тетки Жонг, Жиенг-Танг. Еще понадобится петух и, наверное, собака. Кошке и петуху надо будет перерезать горло, а собаку, конечно же, сожгут заживо.

Переговоры закончились, и в комнату внесли кувшины с рнумом, кислым рисовым пивом; пили его через соломинки, но помногу. Когда они со Скелли вышли в сгущавшиеся сумерки, сержант произнес:

– Тебя одобрили. Сперва им нужно многое подготовить – наделать столбиков из хлопкового дерева, насадить бамбуковые навершия, причем обработанные особым образом, а там тоже целая церемония. Я все объясню позже. Скорее всего, обряд состоится завтра вечером или послезавтра. – Он похлопал Мардера по спине, улыбаясь во весь рот. – Станем братьями по племени. Охренеть, да?

Но Мардер так и не стал членом племени, потому что в ту же ночь деревню атаковал усиленный батальон 174-го полка Вьетнамской народной армии.

Рывком вынырнув из грез, Мардер обнаружил, что на него со странным выражением смотрит его дочь.

– Что? – выдавил он. Во рту было кисло и вязко, как будто он только что осушил бутыль хмонгского пива.

– Ты бормотал и издавал непонятные звуки.

– Правда? Задремал, видимо… приснилось что-то.

– Нет, ты сидел с широко открытыми глазами, но тебя здесь не было.

– Ну теперь-то я здесь, – весело сказал Мардер и сменил тему: – Слушай, Кармел, я планирую захоронить прах твоей матери в семейном склепе в Ла-Уакане, как только получится оторваться от строительства. Ты со мной, надеюсь?

– Конечно.

– И еще я хочу позвать туда твоего дядю Анхеля и его семью. Он сбился с пути, но мне хотелось бы помочь ему, если это в моих силах.

Стата ничего не ответила отцу, но почувствовала нечто вроде раздражения – и легкий стыд за это чувство. Что плохого в стремлении помогать людям? Однако то, чем занимался ее отец, казалось ей немного нездоровым, слишком уж сильна была его потребность делать жизнь других людей лучше. Это утомляло Стату, и ей вспомнилось, что подобные чувства она испытывала в детстве, когда пыталась получить хоть толику тепла от огромной любовной печи, которую представлял собой брак ее родителей. И даже после смерти матери это не закончилось; ее отец до сих пор не вполне здесь. Он не завязал другой роман, как часто делают мужчины в его положении, но переключился вместо этого на какую-то лихорадочную филантропию.