Чтение онлайн

Мардер же зашагал по главной улице colonia. Ее успели выровнять и посыпать гравием, а в эту самую минуту группа мужчин копала канаву на обочине и закладывала в землю толстые белые пластмассовые трубы. Мардер не припоминал такого своего распоряжения, но честь за все платить принадлежала, надо думать, ему. За ходом работ как будто бы никто не следил, и все-таки они велись. Дома теперь выглядели аккуратнее, меньше напоминая трущобные хибары и больше – нормальные человеческие жилища. Они поставили и столбы, чтобы у всех было электричество от дизельного генератора.

Неторопливо продолжая путь, он обратил внимание, что при виде его люди отрывались от работы, чтобы кивнуть, помахать или поприветствовать вслух – без чрезмерного почтения, не смущая его, однако они были счастливы, знали, что обязаны этим ему, и хотели, чтобы он знал, что они знают. Мардер вспомнил лаосских крестьян, которые точно так же вели себя со Скелли и другими солдатами, и ему стало больно. Опять к островку бесхитростной и относительно счастливой жизни подбирались демоны, желающие ее погубить, – там была политика, здесь алчность и жажда подчинять и властвовать. И как-то так вышло, что уберечь это место от печальной участи придется ему. В этот миг он ощутил истинную тяжесть своего бремени и захлебнулся от ничтожной жалости к себе: захотелось вернуться в нью-йоркскую квартиру, в славное кожаное кресло, и чтобы единственной проблемой была толстая стопка листков с корректурой, опус про Северную Корею на тысячу страниц, – все казалось таким простым в сравнении с нынешним сумбуром, и на кону не стояло ни одной жизни.

Чтобы привести себя в чувство, пришлось встряхнуться – в буквальном смысле, как коню, привлекая взгляды людей. Двинувшись дальше, он обнаружил зачатки коммерческой деятельности. В крошечной лавчонке продавали консервы, пиво, конфеты, сладкие напитки и муку, в другой стирали одежду, одна женщина с машинкой шила на заказ, а еще один мужчина торговал поношенными вещами, батарейками и шинами. Наконец, появилась кантина, которая представляла собой разнородный набор столов и стульев, навес из рифленого зеленого стеклопластика на опорах и плоскую дверь, уложенную на металлические бочки и заменявшую барную стойку.

За одним из дальних столиков, в густой тени, сидел священник, отец Сантана, и вел беседу с какой-то женщиной, склонив к ней голову. Мардер устроился за другим столиком, и тут же возле него возник владелец заведения и с улыбкой поинтересовался, что он может предложить дону Рикардо. Все заказанное появилось с молниеносной скоростью: ледяное пиво, ледяной же бокал, тарелка кукурузных чипсов и горшочек с mole, чтобы их макать. Владельца, коренастого мужчину, звали Хуан Пекеньо. Выполнив заказ, он замялся; догадавшись, что мексиканец хочет что-то сказать, Мардер спросил, не нуждается ли тот в его помощи. После нескольких невнятных попыток начать и множества извинений – ах, это такое пустяковое дело, зачем же докучать таким сеньору Рикардо – Пекеньо все-таки изложил свою просьбу: los malosos постоянно срывают ему поставки пива и пульке, а он бедняк и ничего поделать не может, но поскольку сеньор, как известно всякому, не боится los malosos и погнал их отсюда, как собак, то не мог бы он…

Сеньор обещал, что разберется; Пекеньо рассыпался в благодарностях и покинул его. Взявшись за пиво, Мардер заметил, что на улице собралась кучка народу, человек семь или восемь, выстроившихся в подобие очереди. Еще он заметил, что женщина, толковавшая со священником, ушла, а место напротив святого отца заняла другая; к нему тоже стояла очередь. На миг Мардер встретился взглядом с Сантаной. Тот шутливо – но едва заметно – закатил глаза, сверкнул улыбкой. Затем его лицо опять посерьезнело, и он повернулся к своей прихожанке.

Как только ушел последний проситель, Мардер достал блокнотик, который всегда носил с собой, и начал чиркать заметки. Подняв между делом глаза, он обнаружил, что отец Сантана уселся напротив и жестом просит пива.

Когда священник получил свою бутылку и, не отрываясь, наполовину ее осушил, Мардер произнес:

– Часто здесь бываете?

Неудачная шутка и не более того, однако Сантана понял все буквально.

– Пару раз в неделю. Пожилым людям тяжело выбираться в город, так что, можно сказать, некоторых я обслуживаю на дому. А вы?

– Никогда. Точнее, сегодня я тут в первый раз. И очень рад, что вас встретил. Я планирую захоронить прах моей жены в родовом склепе ее семьи в Ла-Уакане. Хотел спросить, как вы смотрите на то, чтобы присоединиться ко мне и произнести нужные слова.

– С удовольствием. А вы приняли во внимание, что скоро День мертвых? Полагаю, время самое подходящее. Утром мне нужно будет служить мессы и выполнять прочие обязанности, но позже я освобожусь. Можно выехать после обеда.

Мардер поблагодарил его, и несколько минут оба молча потягивали пиво. Никто к ним больше не подходил. Наконец Мардер произнес:

– То, что происходило сейчас… странновато это все, честно сказать. Сел выпить пива, и вдруг мне уже надо вершить правосудие.

– Что ж, вы patr'on. Это часть вашей работы. И я, откровенно говоря, куда охотнее буду смотреть на вас, чем на Эль Гордо или Поросенка.

– Да, но мне это неважно дается. Я же вообще не знаю этих людей. У меня нет представления, что хорошо и что плохо, честно и бесчестно.

– Научитесь. Здешние жители весьма терпеливы. А вы порядочный человек.

– Разве? Они думают, что я сплю с малолетней девчонкой.

Священник расхохотался.

– Ну само собой, только от этого хуже к вам никто не относится. Мужчины восхищаются, женщины завидуют – так уж все устроено. Самый богатый получает самую красивую девушку, и они нисколько не сомневаются, что вы о ней позаботитесь и обеспечите ее детей. И в любом случае это предпочтительнее альтернативы – если ее заграбастает кто-нибудь из los malosos. Вообще-то, насколько я понимаю, это уже случилось.

– Да, я тоже об этом слышал и ума не приложу, как теперь поступить. Может, вы что-то посоветуете?

– О, в таких случаях советов не дают, друг мой. Это все равно что советовать реке, куда ей течь, или указывать приливной волне, когда поворачивать обратно.

– То есть?

– То есть это, без сомнения, ваша судьба, и местные все понимают. Ниоткуда берутся двое людей, просыпают золотой дождь и изгоняют злодеев. И тут мы действуем противоречиво. Перво-наперво выставляем на улицу ванны, чтобы немножко дождя досталось и нам. А потом садимся и смотрим представление; мы не можем отвести глаза, хотя и знаем, что все закончится плохо, ведь это Мексика, кладбище надежд.

– Но это реальная жизнь, а не сериал, – возразил Мардер. – Мы обладаем свободой воли… или Церковь пересмотрела и этот постулат?

– Нет, но в этих краях вера в судьбу обосновалась много раньше, чем Церковь и ее учение. До завоевания испанцами, в эпоху, когда мои предки вели собственные войны, целью сражения было не убить противника, но взять его в плен, дабы вырвать его сердце из груди на вершине пирамиды. А чтобы обряд прошел идеально, жертва должна оставаться практически невредимой, не считая нескольких ритуальных надрезов. Вот почему пленников называли «полосованными». Соответственно, если воину делали такие надрезы, он прекращал сопротивление и смирялся со своей судьбой. Как же мои пращуры негодовали, когда испанцы принялись убивать их тысячами! Но еще больше они негодовали потому, что иноземцы бились до последнего, но не сдавались. Испанцы действовали совсем по другому сценарию – ими двигали представления о воинском благородстве, о рыцарях, которые сражаются ради славы и жертвуют собой, понимаете, а вовсе не пленниками. Более увлекательный сценарий, пожалуй, да и в любом случае победа осталась именно за этой историей. Хотя и неполная: две истории слились в одну и стали Мексикой. Вот почему, несмотря на обилие благородных рыцарей – Идальго, Морелос, Сапата, Мадеро, Вилья [109] , Карденас, – которые устраивали один крестовый поход за другим, все до сих пор остается по-прежнему. Но нет, это неправда: кое-что все-таки изменилось. Теперь мы выдираем сердца у людей в метафорическом смысле, а не в буквальном, на верхушке пирамиды в Теночтитлане.