Денарий кесаря
Шрифт:
К счастью, иудея отвлек его раб – сутулый худой египтянин. Он только догнал своего господина и теперь что-то шептал ему. Сириец Гор, жмурясь, сидел на ступенях, предаваясь мечтам.
– Отец! – шепотом позвал Никодим, дрожащим пальцем показывая на край стола.
– О, боги! – лицо Апамея стало белее паросского мрамора. Он жестом подозвал Келада и прошипел: - Погубить меня захотел?
Парень охнул, сгреб печать в кулаке и метнулся к стене, из которой торчало бронзовое кольцо.
– Куда?! – в один голос вскричали отец с сыном.
Келад в растерянности остановился и, не зная, что делать, просто положил злополучную печать в рот.
Апамей с облегчением выдохнул и натянуто улыбнулся иудею:
– Прямо беда с ним! Семь амулетов разбил, и все ему мало!
– Все рабы одинаковы! – поморщился гость, принимая Келада за раба. – Думаешь, мой Сфинкс лучше? – поднял похолодевшие глаза на египтянина: - Иди… купи на дорогу лепешек!
– Ты уже посылал меня за ними! – осматривая запоминающим взглядом подвал, напомнил раб.
– Разве? – досадуя на себя, переспросил иудей. – А… мед?
– Ты ничего не говорил мне о нем!
– А сам не мог догадаться? – в голосе Хаима зазвучали торжествующие нотки, и Никодим понял, что он таким образом хочет на время избавиться от раба. – Ступай!
Египтянин недовольно подернул острым плечом и, бурча что-то под нос, вышел.
– Какой неприятный раб! – покачал головой Апамей.
– Увы – моя тень! – невесело пошутил иудей.
Желая поднять настроение гостю, Апамей принялся расспрашивать о семье, здоровье, новостях в мире. Тот с благодарностью ответил. Давний восточный обычай начинать любое дело издалека для обоих пришелся, как нельзя кстати.
О себе Хаим говорил без охоты. Родом из Синопы. Живет на острове Родос, у тестя. Сыну месяц. Жене восемнадцать лет. Здоровье? Откуда ему быть, если после изгнания цезарем Тиберием иудеев из Рима он три года служил в малярийной Сардинии…
– Кстати, о цезаре! – тут Хаим дал волю своему красноречию. – Недавно Тиберий едва не погиб! Да-да! Обрушился потолок виллы, где он пировал, и если бы его не прикрыл своим телом префект претория Сеян, как знать, чей профиль был бы теперь на монетах! Что еще нового? В Фиденах в разгар представления рухнул амфитеатр – пятьдесят тысяч трупов! В Риме дотла выгорел Делийский холм, уцелела лишь статуя Тиберия, из-за чего холм спешно переименовали в Священный. Понтий Пилат, назначенный недавно прокуратором Иудеи, учинил неслыханную резню близ Иерусалима. Несчастливый год! – заключил гость и, обведя помрачневшие лица, ловко пустил беседу в другое русло: - Одна радость – это твой дом! Мне так и не терпится купить его и осмотреть, чтобы сделать кое-какие перестройки...»
6
– Что ты задумал? - заметив это, с тревогой спросила Настя.
Звонок в дверь остановил Василия Ивановича на полуслове.
– Это участковый врач! – воскликнула Настя и остановила сделавшего попытку встать мужа: - Лежи-лежи, не вставай!
Всегда избегавшая открывать дверь кому-либо, кроме мужа, она сама бросилась в прихожую и вскоре вернулась с невысоким полным мужчиной, который с порога приветливо улыбнулся больному:
– Опять сердечные дела? – подходя, спросил он.
– Да, но уже все прошло…
– Сейчас посмотрим!
Врач, глядя на часы, проверил пульс Василия Ивановича, затем долго и внимательно слушал его стетоскопом.
– Вы правы – ритм, и правда, нормальный!
– радостно, будто это у него самого прошла аритмия, наконец, согласился он.
– Но приступ, действительно, был, - виновато сказал Василий Иванович и осторожно спросил: – А освобождение на денёк можно у вас получить?
Врач взял со стола ленту ЭКГ, бегло пробежал по ней опытным взглядом и болезненно сморщился:
– М-да… Денёк, говорите?
Он раскрыл свою докторскую сумку, достал бланк больничного листа и, заполнив, протянул Насте:
– Минимум десять дней отдыха и покоя! Причем, первые три дня следите, чтобы он меньше у вас вставал!
– Какой приятный врач! Не то, что тот «красавец» со «скорой»… – проводив участкового терапевта, похвалила Настя. Затем взяла в руки отложенный карандаш, тетрадь и с готовностью взглянула на мужа: - На чем мы остановились?
Василий Иванович посмотрел на нее, на пишущую машинку и, подумав, сказал:
– Знаешь, кажется, мы делаем двойную работу. Мне все равно ведь потом все это перепечатывать.
– И что же ты предлагаешь? – насторожилась Настя.
– Предупреждаю – садиться за стол я не дам. Слышал, что врач сказал?
– А я и не собирался садиться, - примирительно ответил Василий Иванович.
– Я – лежа! Подушку повыше, машинку на живот. Отпечатаю то, что тебе надиктовал. И дальше пойду уже начисто.
– Ладно, - понимая, что другого им все равно ничего не остается, вздохнула Настя и, решив, чтобы хоть что-то было так, как она хочет, решительно заявила: - Но сначала я принесу тебе в постель чай с бутербродами!
Позавтракав, Василий Иванович, с помощью жены, устроился поудобнее, вложил в машинку два экземпляра и невольно усмехнулся:
«Надо же! Вымолил-таки время для повести! Причем, просил три-четыре дня, а получил целых шесть, включая сегодняшний!»
Но не прошло и минуты, как от шести дней осталось пять.
Виной тому был директор школы, который, позвонив, сначала осведомился, что случилось с его лучшим учителем, а потом сказал, что в пятницу приезжает комиссия во главе с замом министра.
– Скажи, что ты на больничном! – догадавшись, о чем идет речь, замахала руками Настя. И Василий Иванович послушным эхом ответил:
– Простите… Но я - на больничном…
– Ничего страшного! Я подменю вас, - обычно и слушать не желавший о внеурочных отпусках и отгулах, не стал возражать директор. – Но в пятницу, будьте добры, придите, пожалуйста, в школу хотя бы на один показательный урок и повторите свой прекрасный рассказ о Максимиане Фракийце!