Чтение онлайн

Келад морщился от каждого слова, как от удара. Никодим успокаивающе подмигнул ему: сейчас из отца, точно из откупоренной винной амфоры, выйдет едкий дух, и он станет таким, какой есть. И не ошибся.

– Мать дома? – поднимаясь с колен, спокойно спросил Апамей.

– Пошла в лавку, к зеленщику! – опередил Никодима Келад и досказал жалобным взглядом, что его могучее тело требует не моркови с сельдереем, а мяса.

В другой раз Апамей не преминул бы напомнить, что не в силах обеспечить семью даже необходимым – в Сирии перестали покупать его скульптурки, геммы и амулеты; может, в Тире, на родине Келада, людям есть еще, что опечатывать, и там верят – если не в богов, так хоть в злых духов.

Но сейчас он не обратил внимания на Келада и довольно потер ладони:

– Тем лучше – не будет причитаний из-за продажи нашей кладовки!

– Разве мы продаем ее? – рука Никодима дрогнула. В прическу Аполлона непрошенным волоском вкралась царапина.

– Не медля!

– Кому?

– Одному богатому иудею, который только что купил часть нашего дома!

– Как!.. – резец взвизгнул, грозя вконец погубить гемму. – Наш дом… продан?!

– Увы, сынок! Боги помогают лишь тем, кто в состоянии приносить им щедрые жертвы. А что можем дать мы, кроме собственных слез?

Горько вздыхая, Апамей сам направился за ларцом, где хранились письменные принадлежности.

– Это что же получается? – уставился на Никодима Келад. – Я прибыл из Тира в Антиохию на поединки лучших гладиаторов Сирии, вижу вместо них петушиные бои во дворе да этот проклятый подвал… А твой отец продал дом и говорит – нет даже меди на тессеру в амфитеатр?!

Вместо ответа Никодим поднял фигурку голубя с отбитым хвостом и принялся гладить его, как живого.

– Тебе что, ты в цирк не ходишь, ретиария от секурия не отличишь! – простонал Келад. – А я?..

Никодим равнодушно пожал плечами.

Келад выхватил амулет и швырнул в ящик со стеклянным боем:

– Клянусь дубиной Мелькарта, сбегу от вас! Арену наймусь чистить! Убитых крюками выволакивать! Сам, если что, вызовусь биться!

– Не надо! – поморщился Никодим и, опасаясь, что Келад снова начнет про крючья и кровь, торопливо шепнул:

– Отец не мог продать дом!

– Почему?

– Да потому, что почти весь он принадлежит сирийцу Гору!

– А чего он тогда сказал – нашего? – с вызовом спросил Келад.

– По традиции! – Никодим клятвенно прижал ладони к груди: – Когда-то дом, действительно, был нашим. Но предки распродали его по частям, и до нас дошла только комната с кладовкой да этот подвал…

– С кладовки хоть он даст на тессеру? – перебил Келад, но Никодим приложил палец к губам: отец, к которому вернулось прежнее настроение, уже подходил к столу.

Насвистывая, он принялся выкладывать содержимое из ларца. На столе появились обрывки папируса, похожий на львиную морду слиток воска, кусок пемзы для подчистки ошибок – им Апамей стал тщательно разглаживать отобранный лист.

– Вы даже не представляете, какую цену мне предложили за кладовку! – очинив ножиком тростниковый каламус, он воткнул его в глиняную чернильницу. – Как за целый дом! Ну, не дом… - перехватил он недоверчивый взгляд Келада. – Домик. Хорошо – комнату… Но никак не меньше, клянусь Тихэ!

– А почему не Фортуной? – послышался сверху насмешливый голос. – В Риме давно так зовут эту капризную богиню!

Все трое, как по команде, подняли головы.

В дверном проеме, заслоняя солнце, стоял невысокий, полный мужчина в дорогой одежде.

Багряная шелковая накидка, обшитая по краям голубыми кистями, была скреплена на его плечах фибулами с небесно-голубыми сапфирами. Белоснежный хитон перехватывал широкий, в тон накидке, пояс, приспустившийся под тяжестью кошеля. Голову покрывала белая, до лопаток, повязка с багряным обручем. К левой руке тонким ремешком была привязана кожаная шкатулочка. Поигрывая ею, мужчина нашел глазами Апамея и широко улыбнулся.

Келад ахнул, подталкивая Никодима:

– Гляди – зубы из золота! Вот бы встретить такого в темном проулке…

Никодим потеснился от твердого, как у статуи, локтя и, сгорая от любопытства, кивнул на шкатулку:

– А это у него зачем?

– Ты что – иудеев никогда не видел? – покосился на Никодима Келад и, встретив взгляд, вопрошавший: разве они подпускают к себе язычников? – пояснил: - Хранилище с листиками из священных книг! Они надевают их по утрам, когда молятся, на грудь и на лоб – сразу по два!

– А почему у этого днем и только одно?

– Чш-ш! – шикнул на парней Апамей и, скрывая волнение, зачастил: - Хаим! Проходи! Как говорится, все дороги ведут … из Рима!

– Эх – эх, ты даже не представляешь, насколько верна твоя шутка! Это только безумцев они ведут в Рим!

Не переставая показывать зубы, каждый из которых, отнеси его ювелиру, стал бы состоянием для Апамея, иудей стал спускаться по крутым ступеням. За ним проследовал сириец Гор, поглаживавший большой узелок, заткнутый за пояс.

– Кто будет составлять договор?
– деловито спросил Хаим.

– Мой сын! – с гордостью отозвался Апамей, подталкивая Никодима к листу папируса и чернильнице.

Раскрасневшись от волнения, Никодим занял хозяйское место, осмотрелся и вдруг глаза его округлились от ужаса. На краю стола лежала недоконченная Келадом печатка. Это была свинцовая копия с купеческой геммы – фальшивая печать. Когда семье становилось особенно туго и не хватало даже обола на муку, отец брался за такие заказы для мошенников, занимавшихся подлогами. Работа была не только выгодной – платили, бывало, по пять драхм за штуку, но и очень опасной: в случае поимки изготовителю, как фальшивомонетчику, заливали горло расплавленным свинцом.