Чтение онлайн

Ансельм спустился по лесенке и спрыгнул в фиалковую закипь. Сорвал цветок. Шелковистый, чуть влажный, он дрожал на стебельке. Ансельм заткнул его за ухо и пошел к замку. Запахи здесь, в котловине, были крепче и гуще. Пахло свежей травой, прелым листом, разогретой землей. С холмов звенели птичьи хоры — радостно и торжественно, словно на земле блаженных. И ударили в сердце страстное желание, отчаянная надежда: а вдруг удастся выпросить, вымолить у богов пусть не забвение, а хотя бы одиночество? Раньше он не позволял себе думать о таком. Связал себя нерасторжимым обрядом — изволь отвечать. Недостойно просить об избавлении от того, что сам на себя накликал. Но сейчас, под теплым ветерком, оглушенный птичьими трелями, ослепленный солнцем, он осмелился мечтать о невозможном — о снятии ответственности. Он согласен даже побыть ничтожеством. Пусть так — зато свобода. Если бы не связь с Растусом, он посмел бы надеяться на счастье, на встречу с любовью.

Чем благороднее человек, тем меньше он тратит на личное. Когда-то Ансельм надеялся, что они с Растусом посвятят себя служению империи, но Растус решил служить себе, и противостояние с ним заняло Ансельма целиком. Противостояние, основанное на трусости. Он боялся, что Растус после его смерти станет тем же, чем сейчас стал Флавий, только гораздо более могущественным. А виноват будет Ансельм. Он годами создавал для этого условия: отталкивал нексума, заглушал тягу наркотиками — и свел с ума и себя, и Растуса. Он говорил скогарцам о дурном влиянии здешней силы на имперских нобилей — но только ли в силе дело?

Семья не состоялась, все надежды на супружество пошли прахом. Найти бы себя в чем-то новом — но нексум висит на нем мертвым грузом и никуда не пустит, ни в служение отечеству, ни в личное счастье. Ансельм — человек конченный. Думать об этом сейчас, в этом благословенном месте, было невыносимо.

Боги, как же кричат птицы, как зелено кругом! А перед фасадом дома — ковер гиацинтов. На родине Ансельма запах стоял бы убийственный, а здесь по-прежнему пахло сыростью и травой, и это несоответствие вида и запаха сбивало с толку.

Навес над белым крыльцом увит цветущей глицинией. Дверь прикрыта, но не заперта. В прихожей, странно знакомой, пусто и гулко. Ансельм позвал хозяев — ответом было молчание. Тогда он толкнул наудачу одну из дверей — и открылась чистая комнатка с кроватью под пологом. Окно с частым переплетом распахнуто, занавеска колышется под ветром.

Нет, это уже слишком! Он не думал, что что-то ударит больней, чем мысли о невозможности счастья в будущем. Но сейчас ему напомнили о невозвратном прошлом — и стало еще хуже. Боги, боги! У его невесты такой же дом в провинции. После расставания ему снилось, как его несостоявшаяся жена и нерожденная дочь, уже взрослая, беседуют в такой вот комнате. Две прекрасные женщины — такие похожие и такие разные.

Ансельм прошел в комнату, выглянул в окно, комкая в руке занавеску. На лугу, радом с поросшим деревьями холмиком, гуляла девушка в белом платье. Рвала цветы, подолгу смотрела на небо.

Ансельм любовался ею бездумно, а после очнулся и выбежал из дома.

Заметив его, девушка остановилась. У Ансельма сжалось сердце: да это же его взрослая дочь выступила из сна в явь! Строгая, черноволосая, с огромными осененными тенями глазами и тонким носиком. Он медлил — все заготовленные речи вылетели из головы.

Она смотрела не просто приветливо — завороженно. Словно не мгла оторваться. Словно ничего, кроме гостя, не видела.

— Вот ты и вернулся, любимый, — нежный голос, чистый выговор на языке империи. Протянутые к нему руки, молящие глаза.

Ансельм согнулся в глубоком поклоне, совершенно растерянный. Что это — игра? Ловушка? А зачем его ловить?

— Доброго тебе здоровья, госпожа. Счастья и процветания твоему дому.

Он обратился к ней на местном языке — скогарском варианте ольмийского. Всё здесь напоминало империю, но Ансельм хотел показать, что понимает: это мираж, обман.

Как бы представиться? «Здравствуйте, я Ансельм, вы посылали людей меня ограбить»?

— Я Ансельм, гость из-за моря. Я принес госпоже Асдис дары и покорно прошу принять их.

— Дары? — переспросила она удивленно.

— Да, госпожа. Вот амулет Хеймо. Прими его, он твой по праву.

— Хеймо? — она просияла улыбкой.

Жрец прав: она походила не на богиню, а на душу усопшей. Но если это — сады блаженных, она, получается, сама их для себя и создала? И боги пришельцев из Ольми вряд ли сюда суются. Это ее место, здесь нет никого сильнее нее. Нет, она не может быть наивной дурочкой. Она притворяется, играет. Ну и пусть.

Ансельм снял с шеи шнурок с кругляшом и повесил на склоненную шею Асдис. На груди нежной ноблессы амулет выглядел грубой дикарской игрушкой. Она тронула кругляш рукой:

— Хорошо. Но…

Погладила амулет, склонила голову, словно прислушиваясь к чему-то. Похоже, совсем не оценила подарок. Ансельм своими руками отдал собственную защиту, а ей все равно. Зачем богине амулет неуязвимости? Что ей может угрожать? Для нее это игрушка. Но не успел Ансельм как следует пожалеть о своем поступке, как Асдис радостно улыбнулась ему:

— Хеймо! Наконец-то! Сколько раз я обманывалась! Где ты был, любимый?

Ансельм оторопел. Что за игру она ведет? И что делать? Поддержать ее убеждение? Разуверить?…

— Подожди, госпожа. Прими сначала еще один дар — память.

Из привешенной к поясу сумки Ансельм вынул маленькую серебряную чашу. Он пил из нее в походах, а собираясь к Асдис, отчистил до белого сияния. Сейчас он вспорол себе ножом левую ладонь, наполнил чашу кровью и протянул Асдис.

— Поверь мне, госпожа. Не отвергай мой дар.

Асдис коснулась чаши ладонью:

— Это нужно для обряда? Это соединит нас?

— Это необходимо, госпожа.

Асдис доверчиво взяла чашу, сделала несколько глотков — так спокойно и легко, как если бы пила вино. Вернула — и вдруг обхватила Ансельма руками, поднялась на цыпочки и приникла окровавленными губами к его губам.

Он опешил настолько, что стоял столбом, только раненую руку старался держать так, чтобы не испачкать Асдис. От запаха крови — не от ее же объятий? — закружилась голова, в ушах зазвенело, и накатила вдруг такая слабость, словно крови из него вышло не самая малость, а вообще вся до капли. Ансельм пошатнулся, когда Асдис отпустила его. Перед глазами все расплывалось, туманилось. А когда прояснилось, он увидел не богиню, зачем-то принявшую образ его нерожденной дочери, а невысокую девушку в лохмотьях, с растрепанной русой косой, с детским лицом, веснушчатым и угловатым. Она испуганно таращилась на него круглыми серыми глазами.

У Ансельма внутри словно обрушился целый дом. Дочка! Верните дочь! Отдайте! И там же, внутри, кто-то гадкий, бездушный скрипучим голоском говорил: что, готов разреветься из-за иллюзии? Радуйся, что колдунья показала свое лицо и больше не измывается над твоей памятью.

Он ненавидел этот голос. Он готов был на коленях молить, чтобы ему вернули дочь. Дочь, которой у него никогда не было.

Он не сразу почувствовал, что земля подсасывает, ноги вязнут как в трясине. Взглянул — так и есть, сапоги скрылись по щиколотку, а трава на лугу поникла и потемнела, словно и не трава это, а водоросли. Ансельм попытался вытащить ногу — земля отдала ее неохотно, с вязким чавканьем. И тут же расступилась так, что он провалился по колено. Попытался ухватиться — и трава просочились сквозь пальцы холодной водой.