Чтение онлайн

– Мама, что здесь происходит?
– Хорошо знакомый голос разрывает нашу безгласную схватку, и я вижу свою Катастрофу. Все такую же маленькую, хрупкую, словно севрская статуэтка, с подпрыгивающим за спиной хвостиком и удивленными глазами.

Хочется броситься и подхватить ее на руки, сдавить до хруста в костях и мушек перед глазами, а потом уже хорошенько отшлепать... со всеми последующими последствиями.

Однако мужской силуэт за спиной девушки заставляет меня напрячься, отстрочив на время взыскательные меры.

Кто он такой, этот пижон в клетчатой тенниске и шортах, рассматривающий меня с не меньшим интересом? Неужели - вот уж об этом я как-то совершенно не думал - папаша маленькой пискли, тот самый, о котором Эмили ни разу и словом не обмолвилась... Да я и не спрашивал особо. Просто не думал, что он реально где-то существует: ходит весь такой из себя идеальный... готовый увести мою Катастрофу, стоит только прикрыть глаза.

А может - эта мысль особенно неприятна!
– она и уехала только ради него, вернулась по первому же зову...

Не верю... и не позволю!

– Юлиан.
– Голос Катастрофы слегка дрожит, когда она произносит мое имя, и это приятно обнадеживает. Я даже как-то подбираюсь... Вовремя же я приехал.

Так мы и стоим: Эмили, я и этот смазливый урод по правую руку. А потом начинает плакать Ангелика, но ни один из нас не двигается с места, только фрау Веллер, о которой я и думать забыл, произносит:

– Пойду успокою ребенка.
– И уходит.

Эмили неловко переминается, хмыкает в кулак, а потом все-таки произносит, указывая на уродца:

– Карл Меннинг.

– Юлиан Рупперт, - представляюсь с вызовом в голосе. Тот, кстати, его игнорирует, только улыбается до омерзения гаденькой улыбкой, вроде как не считая необходимым мериться со мной причиндалами. Урод.

Еще и произносит:

– Приятно познакомиться.

– Не могу сказать того же.

Эмили нервничает все больше (вижу, как она теребит кончик своего хвостика) и невпопад предлагает:

– Может, выпьем чаю. Мама испекла пирог...

Карл-чертов-урод-Меннинг качает головой и отвечает, поглядывая в мою сторону:

– Люблю пироги твоей мамы, сама знаешь, однако сегодня я, пожалуй, пас.
– И добавляет:

– Просто подумай над моими словами, хорошо?

Эмили кивает, и этот урод, приобняв ее на прощание, идет к двери. Неторопливо так идет... Как бы демонстрирует саму свою принадлежность этому дому.

У меня аж скулы сводит от желания ускорить его уход увесистым таким пинком... И пальцы на ногах разжимаются только после того, как дверь за пижоном захлопывается с тихим щелчком.

Наконец-то!

Хорошо, что он не слышит стука моего сердца, буквально взорвавшегося при виде его на нашем пороге. Не знаю, как оно вообще функционирует...

Все во мне так и вибрирует: «Юлиан в нашем доме!», «Юлиан нашел меня!».

Каким образом? Почему?

Связно мыслить не получается, особенно в присутствии Карла, заявившегося час назад с просьбой о разговоре. Я знала, что ничего хорошего из этого не выйдет и готова была отказать в тот же момент, как только увидела, однако мама упросила дать негодяю шанс и хотя бы выслушать, что он хотел сказать.

Думаю, она не оставляет надежду на наше с ним примирение («Все-таки у вас общий ребенок, дорогая»), и я согласилась («Хорошо, давай поговорим»), о чем сразу же и пожалела: Карл хотел присутствия в жизни Ангелики. Общения с дочерью, которую изначально хотел убить... Пусть и через аборт, но что это меняет? Аборт - то же убийство.

Я как раз говорила ему об этом, когда звонок в дверь прервал нас на мгновение - мама пошла открывать... и вот во что это вылилось.

В это безумно ухающее сердце, мурашки по телу и отчаянно вспыхнувшую надежду, давать волю которой абсолютно не стоило.

– Кто этот пижон?
– спрашивает Юлиан, провожая Карла убийственным взглядом.
– И что он делает в твоем доме?

Знала, что он об этом спросит - впрочем, мне интересно другое.

– Что ты здесь делаешь?
– любопытствую я, и наши вопросы звучат практически в унисон, подобно тревожной рапсодии на вольную тему.

Юлиан отвечает:

– Приехал услышать свое «спасибо», о котором ты, верно, позабыла впопыхах.

– «Спасибо»?
– переспрашиваю я.
– За что же мне, спрашивается, тебя благодарить? Уж не за те ли оскорбления, которые пришлось выслушать по твоей вине.

Юлиан меняется в лице - вижу кадык, дважды дернувшийся туда-сюда, и враз потемневшие глаза.

– Так ты из-за этого уехала?
– спрашивает он.
– Из-за моих слов, сказанных по пьяни?
– И снова сглатывает: - Я даже не помню, что говорил.

Горькая усмешка изгибает мои губы.

– Знаешь присказку: что у пьяного на языке, то у трезвого - в голове? Так вот, - смотрю прямо ему в глаза, - Я НЕ ТАКАЯ и оскорблять себя не позволю.
– Потом выдерживаю паузу и добавляю: - Зря ты сюда приехал, Юлиан. Не стоило... Уезжай.

Он продолжает молчать, потирая подбородок, покрытый легкой щетиной, и как будто бы ведя внутреннюю борьбу, скрытую за его идеально красивым фасадом. В конце концов он произносит:

– Я не очень-то это умею: извиняться и все тому подобное. Но хочу, чтобы ты знала: я очень сожалею о сказанных словах. Уверен, я вовсе не думал того, о чем тогда говорил...
– Он переступает с ноги на ногу: - Просто все это так странно, понимаешь... Все это между нами.

– А что между нами?
– спрашиваю в упор.
– Секс и больше ничего... ведь мы, похотливые сучки, которых ты так презираешь, ни на что другое и не годимся, не так ли, Юлиан?

Обида прорывается как бы сама собой - хочу, чтобы он знал... вспомнил, и парень качает головой, глядя себе под ноги.

Мне кажется или ему, действительно, стыдно?

– Значит, вот что я сказал, - произносит он едва слышно.
– Понимаю...
– Секунду молчит в непривычной задумчивости, после подается вперед, вцепляется в мои плечи и просит: -И все равно выброси это из головы. Ты ведь умная, Катастрофа, ты ведь все понимаешь...

– Не понимаю, - слезы вскипают на глаз, злые, колючие слезы, вызванные то ли обидой, то ли внезапным Юлиановым покаянием - я и сама не понимаю, что творится в душе. Здесь такой водоворот из вины и обиды, любви и ненависти, всепрощения и отчаяния, что сам черт ногу сломит. Куда уж мне разобраться...
– Не понимаю, - повторяю глухим, ломким голосом и позволяю рукам парня притиснуть меня к себе, прижать с такой силой, что воздух залипает в легких. Сжимается в тугой комок и исторгается из грудной клетки в виде мышиного писка...