Чтение онлайн

— Кофе будешь? — спрашивает он, внезапно возникая в дверях.

Видимо, сожалеет о своей грубости. Даже волосы пригладил и белый воротничок отстегнул. Волосы мокрые — вероятно пытался смыть опьянение холодное водой.

Красавчик мой... Бедный мальчик, измученный целибатом. Кто бы мог подумать, что Ральф, готовый собственную подушку оттрахать, вдруг станет священником?

— Буду, — нельзя отталкивать парня, когда он пытается примириться. — С молоком и три ложки сахара.

Ральф кивает. Скрывшись ненадолго из вида, он вскоре возвращается и молча ставит передо мной чашку.

— Спасибо! — я придвигаю ее к себе. — Ты еще в силах приготовить поесть?..

Он дважды моргает.

— Ты совсем уже уже одурела со своими гормонами?! Я работал весь день!

— Я не умею готовить.

— Напомни мне... Зачем мы тебя вообще держим?

— У тебя аллергия на собак.

— Ха-ха! — передразнивает он вяло. — Смешно... Лично я поел. А ты, — Ральф делает широкий жест в сторону кухни, — попробуй задействовать разум.

— Мой разум занят: я пишу сочинение.

— Да?

Опираясь правой рукой на стол, а левой — на спинку моего стула, Ральф склоняется над тетрадью. Необходимости в этом нет. Зрение у него, как у ястреба, да и рассматривать на пустом листе особенно нечего. Но тем не менее он наклоняется, да так низко, что его черные волнистые волосы касаются моего лица.

— Что-то я не вижу тут сочинения, — сообщает Ральф после долгих раздумий.

Я молчу, вдыхая его запах всей грудью.

Сегодня он не ездил в дом престарелых. Тухлая вонь лекарств, использованных пеленок и капустного супа, не застряла ни в его волосах, ни в сукне костюма. Сегодня он пахнет так, как мне нравится: церковью — отсыревшими вековыми камнями, свечами, старыми книгами и одеколоном от Жана-Поля Готье.

А еще — виски.

— Хватит меня обнюхивать...

Ральф страдальчески морщится и садится рядом со мной:

— Я... Просто плеснул немного виски в свой кофе и все! День был трудный...

Судя по запаху, все было по-другому. Он себе в виски немного кофе пролил.

— Слишком много грешников?

— Слишком много святых!

Закрыв глаза, Ральф наклоняется и прижимается лбом к сложенным на столе рукам. Густые черные волосы падают на лицо. Я машинально убираю их, заправляю их ему за ухо, как часто делала в детстве.

Он не возражает и я, забывшись, накручиваю одну прядь на палец.

Ральф протягивает руку и проводит пальцем по моему локтю. Положив голову набок, как-то непонятно улыбается, устремив немигающий взгляд в мой вырез. Я уже видела подобные взгляды.

Только, обычно, он пытается их скрывать.

Протянув руку, Ральф заботливо поправляет мне блузку. Я вздрагиваю; напряженные мускулы отзываются словно струны. Желание поцеловать его превращается в гудящий высоковольтный звук. Его веки полуприкрыты, словно он о чем-то задумался, но взгляд довольно цепкий и острый; улыбка сползает. Ральф нервно прикусывает губу и зло усмехается, обдав меня запахом кофе и алкоголя.

Затем убирает руку и с обреченным вздохом садится.

— Знаешь, сколько лет дают за совращение малолетних?

— Да брось ты! Кто на тебя заявит? Филипп?

— Твоя мать.

— Она — сумасшедшая.

— Сколько тебе лет, Верена? — Ральф подносит чашку к губам и бугры мышц на предплечье вздуваются под тонким сукном.

— Ты, вроде был трезв вчера! — отвечаю я не сводя с них глаз. — Не видел надпись на торте?

— Так сколько? — не сводя с меня глаз, Ральф подносит край чашки к губам и касается его нежно как чьих-то губ.

— Пятнадцать.

— А мне?

— Двадцать семь.

— И?

— Что — «и»?.. Будем ждать, пока ты станешь моложе?

Улыбка слетает прочь.

Глотнув еще кофе, Ральф продолжает зло и совершенно серьезно.

— Может, найдешь себе мальчика своего возраста?

Я невинно улыбаюсь в ответ.

— Я пыталась.

Ральф раздраженно хмыкает и одним глотком допивает остывший кофе, явно не отдавая себе отчета в том, что так нервы не успокаивают. Наклоняется вперед, чтобы видеть мое лицо.

— Я сказал: еще раз увижу, яйца ему оторву.

Теперь уже моя очередь фыркать: «сказал». Сказитель, блин.

— Андреас меня услышал.

— Он — не единственный парень в округе.

— В церковный хор как раз нужны солисты-сопрано.

— А мне нужен секс.

Теперь Ральф уже не так торопится отвести свой взгляд от моей едва прикрытой груди.

— Он же не любит тебя... Ты для него — просто тело. Ничего больше. Я не хочу, чтобы ты страдала, Вив. Не хочу, чтобы ты страдала.

— Я тоже его не люблю. Я просто... хочу, понимаешь? Я страдаю куда сильнее, чем страдала бы, без любви.

Наклонившись вперед, я накрываю ладонью его лежащую на колене руку. Пальцы чуть вздрагивают, сжимая мои, но тут же вновь расслабляются.

— А если ты залетишь? Ты представляешь, что будет?

— Чем я хуже Джесс? Ты мог бы вырастить и моего ублюдка... Надеюсь, он не родится уродом.

— Дура ты...

— Почему?

— Не знаю. Может быть, родилась такой... А может быть, стала в результате ущербного воспитания...

— Надо было воспитывать, а не драть мою няньку в подвале... Я думала, секс вызывает у женщин боль, как при диарее!

Рассмеявшись, Ральф придвигается ближе.

— Джессика, — напоминает он заговорщицки, — не твоя нянька, а твоя...

— Знаю, — перебиваю я, — но ты не поэтому ее драл. А потому, что ты — озабоченная скотина. Если бы у меня был пони, ты бы и его выдрал.

Улыбка сползает.

— Все, что я делал, я делал ради тебя!

Я улыбаюсь в ответ:

— Сделай мне оргазм.

Ральф вскидывает голову, словно услышал необычайно интересную мысль.

Глаза вспыхивают и гаснут, как перегоревшие лампочки. Он смотрит каким-то незнакомым мне отупевшим взглядом. И это выражение на его лице, как у оборотня, почуявшего добычу. Потом вдруг улыбается безумной плотоядной улыбкой и наклонившись ко мне, с шумом втягивает мой запах.

— Сделать?

— А почему нет? Джессику ты чуть ли не умолял, насколько я помню.

Он смеется, закусывая губу.

— Ты девственница, Виви?