Чтение онлайн

***

Ида, Жюли и Диана-Антуанетта покинули Вилье-сен-Дени на следующий же день в сопровождении Жака и Люси. На столь скором отъезде настаивала Жюли, которая полагала, что «Вилла Роз» губительно влияет на состояние виконтессы Воле. Ида и в самом деле выглядела устало и почти болезненно из-за многочисленных переживаний и бессонных ночей, и Жюли всерьез начинала опасаться за жизнь и здоровье своей сестры. Морской воздух, как она полагала, должен был исцелить её. Но, Жюли забывала или не знала об этом, воздух был лишь воздухом и не мог затянуть душевные и сердечные раны. Ида непоправимо угасала, устав от напряжения, борьбы и переживаний. В те минуты, когда она знала, что ни один человек её не видит, маска уверенности в собсвенных силах уступала место осознанию совершенного бессилия.

И ещё сильнее её угнетали интерьеры «Виллы Роз», которые за один вечер перестали быть хорошо знакомыми: шторы были задернуты, мебель закрыта чехлами, простынями и даже простыми белыми скатертями, свернутые ковры лежали вдоль стен, а в центре холла возвышался аккуратно сложенный багаж, готовый к дороге. Все это напоминало ей выселение из парижского дома, было ощущение, что они уезжают не по доброй воли, а их вновь выселяют, гонят, заставляют пуститься в бега. В какой-то момент, не выдержав этого, она сделала то, чего не делала уже очень и очень давно: закрыла лицо руками и горько заплакала.

— Ида, боже мой, что случилось? — обеспокоенно прошептала Жюли, легко касаясь плеча виконтессы Воле. Ида подняла блестящие, полные слез, глаза на сестру и прошептала:

— Жюли, я не вернусь оттуда. Я умру там, в чужом доме.

— Ида, дорогая, не все женщины умирают, когда производят на свет детей. Ты же видишь меня и я вполне здорова и жива, — Жюли попыталась ободряюще улыбнуться, но Ида лишь усмехнулась. И это было единственное, чего маркиза де Лондор смогла добиться от неё. После этого Ида замолчала и замкнулась в себе, предпочитая отвечать на вопросы односложно или же жестами. Жизнь последовательно и жестоко лишала её всего, что было ей дорого: семьи, Эдмона, «Виллы Роз». Всего, что позволяло ей выживать до этих пор. И Ида не ожидала, что Жюли сможет понять это. Вряд ли кто-то в принципе мог бы это понять.

Отъезд был тихим: проститься пришли только Клод и его теперь уже официально объявленная невеста, юная маркиза де Лондор. Ключ от «Виллы Роз» был торжественно, но молча, отдан на сохранение Клоду. Ида вообще не проронила ни слова, лишь измученно и натянуто улыбаясь в ответ на заверения Клода и Жозефины, что они будут писать постоянно, даже каждый день, если ей того захочется. Впрочем, она знала, что они будут писать даже если она запретит им делать это.

Когда экипаж тронулся, виконтесса Воле удивила всех без исключения тем, что ни разу не обернулась на «Виллу Роз», а лицо её осталось ничего не выражающим и напоминающим посмертную маску. Впереди был Марсель, Прованс с его лавандовыми полями, море и чайки. Новое место, но не новая жизнь.

========== Глава 62 ==========

Марсель находился на другом конце страны и все в этом городе людям, привыкшим к парижским блеску и роскоши, казалось другим. Ида куда охотнее сказала бы чужим, но удержалась, понимая, что рано или поздно ей придется полюбить и этот город, и его жителей. Марсель был прежде всего портом, при том самым крупным в стране, и следовательно изобиловал всеми прелестями, которые характерны исключительно для портовых городов. Иду, которая очень плохо перенесла их марш-бросок, это обилие и кипение жизни, громкие звуки, суета, крики людей и чаек, сбивали с толку. И если чайки кричали просто надрывно и отвратительно громко, то люди сразу на нескольких языках, порой смешивая их в один малопонятный диалект. Разумеется, Париж тоже не был тихой гаванью, и жизнь там кипела даже сильнее, но как-то по другому, более гордо, величественно, безкомпромисно. Марсель принадлежал людям, в то время, как люди принадлежали Парижу.

Жюли, напротив, Марсель понравился настолько, что она не переставала восхищаться всем, что видела, начиная от величественных торговых кораблей и старинных особняков, и заканчивая рыбаками, которые торговали свежей рыбой, отгоняя от своего улова чаек. Особенно поразило её простое, лишенное украшений, неприступное аббатство Сен-Виктор, возвышавшееся над Старым портом. Иду же если что-то и привлекало этом городе, так это мрачный форт на острове в нескольких милях от берега, который оказался ничем иным, как замком Иф. Впрочем, маркиза Лондор неимоверно восторгалась и знаменитыми лавандовыми полями Прованса, и его старинными замками.

Дом, в который они приехали и который, по стечению обстоятельств, видели впервые жизни, оказался небольшим двухэтажным особняком с маленьким прилегающим палисадником и находился он на окраине города, вдали от центра и Старого порта, что несказанно обрадовало Иду. Радость эту омрачали только соседи, которые с провинциальной беззастенчивостью вышли из своих домов и остановились у дверей, скрестив на груди руки, чтобы поглядеть на вновь прибывших. До слуха виконтессы Воле долетело брошенное кем-то и тут же подхваченное слово «парижанка», сказанное с каким-то безэмоциональным презрением. Она понимала, что выделяется среди этих людей всем, начиная от своего наряда, который хоть и был скромен, но все же шился в лучшем парижском ателье, и заканчивая манерой держаться. Простота провинции всегда претила как Иде, так, впрочем, и Жюли, но обе понимали, что им придется смириться с тем, что появление разного рода толков вокруг их персон неизбежно. И жителей Марселя можно было понять: мало кто уезжал из столицы на другой конец страны, не имея за плечами какой-нибудь истории.

Но все же освоиться на новом месте оказалось не так сложно, как полагала Ида. Дом состоял из шести комнат разной величины. Три из них располагались на первом этаже, три на втором. Кухня, к радости Люси, оказалось весьма просторной. Иду, впрочем, больше впечатлила внушительная гостиная, которая была обставлена изящной и легкой мебелью, в отличии от всего дома, обстановка в котором была добротной, но несколько грубой на вкус виконтессы. Кроме того, окна гостиной выходили на гавань и даже столь понравившийся Иде мрачный форт прекрасно просматривался, особенно в спокойную и ясную погоду. В палисаднике росли пионы и лаванда, которая уже успела надоесть виконтессе Воле, но сажать вместо неё розы она запретила чуть ли не под страхом смерти. Кроме того в доме не имелось книг иного содержания, кроме как религиозного. Иду, перенявшую от Эдмона скептическое отношение к религии, это расстраивало не меньше, чем соседи с провинциальными манерами. Местные увеселительные вечера Иде не полагалось посещать в силу её положения. Впрочем, эти вечера она находила ужасными, полагая, что они должны отличаться некоторой провинциальной грубостью и вольностью. Прогулки по городу, с целью его изучения, в компании Жюли прекрасно помогали развеяться в первые недели, но вскоре все достопримечательности были осмотрены, а специфичность портового города никуда не делась.

Как никуда не делись и слухи, появившиеся вокруг её личности моментально. Люди жившие здесь, словно обладали каким-то животным чутьем, потому как сразу разгадали причину, которая заставила столичную госпожу уехать так далеко от дома. Об этом Ида узнала из случайно услышанного разговора Люси и Жака. Но, поскольку никто из местного общества не спешил с забрасыванием виконтессы Воле камнями, как, впрочем, и с близким знакомством с ней, все было оставлено в первоначальном виде. Слухи не подтверждались, но и не опровергались, а уединение сестер Воле никто не нарушал, кроме разве что ближайших соседей, которые пытались поддерживать знакомство, начатое в первый день приезда сестер, и немолодого врача, ветерана алжирской компании, который частенько захаживал к сестрам, осведомиться об их собственном здоровье или здоровье малышки Дианы.

***

День был хмурым. С моря дул холодный ветер, небо было затянуто серыми тучами, волны, набегавшие на пустые, каменистые пляжи, отражали это печальное небо. Впрочем, дождя не предвиделось, поэтому люди без опаски прогуливались по набережной. Прошло совсем немного времени, но Иде уже порядком надоели надрывные крики чаек, постоянно заходившие в гавань корабли и само море. Особенно море. Где-то там, за десятки миль отсюда, родное Средиземное море, через два пролива, переходило в Черное, которое устремляло свои волны к этому проклятому полуострову, на котором внезапно сошелся клином весь свет. И Ида ненавидела море за то, что она слишком часто устремляла в него свой взгляд. Недалеко от дома она нашла вдававшуюся в воду скалу, где всегда было пустынно и безлюдно. Дорога туда отнимала у неё много времени и ещё больше сил, но вид и атмосфера того стоили.

Там, на краю этой нависавшей над морем скалы, сидя на нагретом солнцем камне, она была избавлена от сожаления и могла спокойно предаваться своим мыслям. Находясь дома она постоянно чувствовала жалость, исходившую ото всех. Жак был, как всегда, тактичен оттого молчалив, но Ида чувствовала, что даже он жалеет её. Жюли и Люси смотрели на неё печальными и все понимающими глазами, особенно, когда она играла с малышкой Дианой. Виконтесса Воле ни минуты в жизни не сожалела о своем выборе, поэтому жалость ей была противна. Избегая жалости, она начала избегать людей, предпочитая, как и прежде, одиночество, но Жюли и Люси полагали, что Ида неизбежно замыкается в себе и всячески пытались не допустить этого, следуя советам искреннее обеспокоенного врача.