Чтение онлайн

ладошку для пожатий.

– Здорово, Кукушкин, — незлобливо ответили ему подвинулись.

Кукушкина здесь знали и даже хвалились этим на стороне. Не у каждого в

доме живет живой поэт.

– Налей-ка, Жуканя, писателю, — распорядился,видимо главный в

цигейковой душегрейке и с нержавеющими зубами, тускло мерцавшими во

влажной расщелине рта. И, отщелкнув за спину папиросу, весомо добавил:

– Наркомовскую дозу.

Кукушкин принял от Жукани, лысоватого молодца с жиганскими

ухватками и печатью безволия на щекастом лице налитый с верхом стакан

и, стараясь не нюхать, удало и без запинки выпил что-то смердящее и

теплое. Тот же Жуканя подал содрагающемуся поэту кусочек сала с

отпечатавшимися на боковине газетными буквами. Но Кукушкин читать не

стал, а быстренько затолкал закуску в рот. Сало попалось жилистое и| не

поддавалось, но Кукушкин жевал его старательно и долго и, когда, наконец,

проглотил, вино уже распространилось по всему организму. Поэт не успел

привыкнуть к своему новому состоянию, как перед ним оказался второй

стакан, заботливо поднесенный «банкиром» Жуканей. Кукушкин,

сказавши: «Спаси Христос», безропотно выпил и его, В голове у него

появилась теплая приятность, мозг начал обильно выделять

неупорядоченные мысли, и сало уже не казалось таким жестким.

Между тем назревала ночь. Погребные сумерки заставляли игроков все

ниже и ниже склоняться над расшатанным столом. Наконец, игра заглохла

окончательно, и пошел крепкий мужской разговор на разные отвлеченности.

Кукушкин, томясь, прислушался и решил, что пора.

– Мужики, а вы стихи любите? — с проникновенными интонациями

прервал он дискуссию о возмутительной дороговизне спиртного.

Наступило гробовое молчание. Слышались только и окна бодрящие

позывные программы «Время», да гнусными утробными голосами

квакали и пели на реке земноводные.

– А как же?! — фальшиво поразился главный. — Обижаешь,

начальник. — И, приглашая подмигиванием к веселью, процитировал

стишок, где слово «поезда» рифмуется с непотребщиной.

«Придуряются», — понял Кукушкин и захлебнулся словами.

– Чушь собачья, — услышал он свой визгливый и

срывающийся голос с нотами сдержанной истерии.
– Это, отец родной,

не поэзия, а профанация жанра. Да вы знаете, что такое стихи?

И Кукушкина понесло. Он минут десять горячо и бестолково

излагал свои мысли о литературе вообще и поэзии в частности. Но на

словах: «Возьмем для наглядности мой последний сборник»

разочарованно заметил, что самый сильный, а следовательно,и

самый пьяный доминошник, откликавшийся на имя Плейшнер, мирно и

откровенно сопит во все носовые закрутки, лишь иногда, когда поэт

переходит на крик, неспокойно всхрапывая.

Кукушкин осекся, но решил биться за души еще бодрствующих до

конца. С зажигательным пафосом, с каким он даже не выступал на

писательских собраниях, Кукушкин начал читать свои самые забойные

стихи. Читал он надрывно, вьюжным голосом, притопывая ногой и

закрыв свои карие очи. С гражданской лирики Кукушкин плавно

перешел на любовную.

И вдруг после слов:

Обниму жену соседа,

Поцелую в рот,

А сосед придет к обеду,

Рогоносный скот,

ощутил на своей вольнолюбивой груди чьи-то цопкие пальцы.

Кукушкин открыл изумленные глаза и увидел перед собой

раскачивающегося, как маятник, Жуканю. По лицу Жукани, застревая

в небритости щек, катились блестящие крупнокалиберные слезы, а

сам он тягуче и противно вел на одной ноте без модуляций:

– Иы-ы-ы-ы-ы!

Вот она, сила искусства! От сладостной сопричастности в правом

глазу Кукушкина тоже начала набухать благородная слеза, и он едва

не обнял ставшего таким родным Жуканю, но почувствовал, что хватка

Жукани становится злей и крепче, и он уже не воет, а, злобно сопя,

перешел на человеческую речь:

— Ведь чуял, чуял, что кто-то с моей Фросей... Рогоносный скот,

выходит, я. Вот, мужики, мы, значит,вкалываем,а поэты в это

время наших жен... Убью!

Где мой ножик? Я хочу достать его подлое сердце!

Кукушкин помертвел, и мозаика светящихся окон

завальсировала перед ним и опрокинулась.

Рычащего и рыдающего Жуканю отодрали от начившего удавно

хрипеть поэта и увели домой, а ошеломленный Кукушкин, стуча

зубами, стал длинно и путано говорить что-то о правде вымысла,

доказывать, что с соседкой он и в мыслях ничего, и видел, что ему

не верят и соглашаются, лишь бы отвязаться. Больной и разбитый, с

оторванным воротом в руках вернулся он к себе в квартиру и

зарылся с головой в подушки, что-бы не слышать, как Жуканя,

живущий наверху, гоняет и громит свою толстую и что-то

неразборчиво визжащую жену.

* * *

Потрясение после этого, в сущности, мелкого случая было у

Кукушкина таким глубоким и обширным, что он месяца два не мог

написать ни строчки. Но потом неодолимая привычка и жизнь взяли

свое, и к декабрю он разродился поэмой. Поэму напечатали и

фамилию Кукушкина упомянули однажды даже в «Литературной

газете». Не встречали?

ВЫЕМКА ГРУНТА ВРУЧНУЮ

— Уже цветешь, — заметил Лопухин, брезгливо снимая с мелких

засаленных кудрей Рассомашного розовые лепестки — горький

остаток весеннего цветения.

– — Где? — всполошился Рассомашный. — Чего ты мне на голову

положил?

— Перекур окончен, — безжалостно сообщил прораб Ветлугин,

прессуя каблуком окурок. — Пора, товарищи, за работу.