Чтение онлайн

После того, как рота ушла на работы, а я остался предоставлен сам себе, у меня возникла мысль навестить Толика. Предупредив дежурного по роте, я пошёл в учебный комбинат. Сказать, что директор был рад меня видеть, значит ничего не сказать. Он меня мял, тискал, сжимал в своих могучих объятиях и что-то радостно басил. Потом, когда первые эмоции схлынули, он, хлопнув себя по лбу, спросил:

– Ты, наверное, кушать хочешь, Серёня?!

– Да ну, а вот выпить не отказался бы, – лукаво посмотрел на него.

– Ой, какой же я дурак, у меня же поллитровочка коньячка есть! Будешь?

– Странный вопрос, Анатолий Григорьевич, - церемонно ответил я, - наливай, блин!

До обеда я скоротал время с ним в душевных беседах за жизнь, о дальнейших планах и перспективах. Много не пил, так как проблемы с офицерами мне не были нужны. Теперь я у них под прицелом, так сказать, под особым контролем. Давать повод им я не собирался. Я должен быть безупречен во всём, иначе все мои планы летели в тартарары.

После обеда я посетил котельню. Кочегары, тоже наслышанные о моих подвигах, встретили меня радушно. Быстро накрыв нехитрую снедь на стол, мне сунули в руку «косяк». После того, как нас накрыла шмаль, разговор пошёл степенный и умиротворённый. Поговорив от том, о сём, набив желудок несовместимыми друг с другом продуктами (а что вы хотите, голод по обкурке прошибает недетский), я, отяжелевший и апатичный, отправился в казарму.

Первый день в части я благополучно, без всякого сожаления, цинично убил. И слава богу!

Вот так, примерно прошли мои дни в батальоне, в ожидании вызова в госпиталь. Скукота и монотонность будней сменялась ненавистью и словесными перепалками с блатными. Они запретили славянам общаться со мной. Только Вовка, «Шрам», Толик (тот самый, что имел срок за плечами) и «Варшава», плюнув на всё, демонстративно проводили со мной всё свободное время. Другие наши ребята осмеливались нарушить наказ чёрных только, когда рядом никого не было. Я вообще заметил изменения в роте и, к сожалению, не в лучшую сторону. В глазах у ребят я видел затравленность, страх и полное смирение. Потухшие глаза были у когда-то жизнерадостных пацанов. Такого не было перед моей госпитализацией. Да, было тяжело, нам доставалось крепко, но мы находили место для юмора, жизнелюбия, в конце концов. А сейчас я видел покорных овечек, готовых идти на закланье.

Один малый, из хохлов, бывший на побегушках у кавказцев, решил подколоть меня при всех:

– Ну что, стукач, как дальше будешь жить с таким камнем на душе?

– Да нормально буду. А вот как ты дома будешь смотреть в глаза друзьям и родным, всю службу проведя в холуях у чурбанов? Ты самому себе не противен ещё? Я-то свою честь и независимость отстоял, как мог, а ты так и остался пресмыкающимся! – мгновенно отреагировал я.

Рассмеялись все, даже блатные, что меня немного удивило. После этого он старался не попадаться мне на глаза.

В последний вечер моего пребывания в части случился интересный и показательный эпизод, накрепко врезавшийся мне в память, показавший наглядно, что один на один кавказцы трусливый народ, что только толпой они что-то из себя представляют. Не все, согласен, но подавляющее большинство, что потом жизнь и доказала.

С утра меня вызвали в санчасть, где сообщили радостную новость: из госпиталя пришёл запрос на меня! Ура, меня госпитализируют, оперируют и отправляют в отпуск к чёртовой матери! Свобода становилась реальностью, ради этого стоило лечь под нож!

Окрылённый, я влетел в расположение роты. На тумбочке тоскливо стоял Вовка.

– Вовчик, пойдём поговорим, пусть второй дневальный тебя сменит.

– Вряд ли получится, Бироев напарник у меня.

– Где он, я договорюсь.

– Курит в санузле.

Делать нечего, пришлось идти на переговоры. Инал в одиночестве курил, облокотившись на подоконник, почитывая письмо из дома.

– Инал, смени Маркова минут на десять, мне поговорить нужно с ним.

Бироев даже голову не поднял, мол, не слышит меня. Ага, игнорирует меня сын гор. Поняв, что толку не будет, я заглянул в туалетную комнату. Там в одной из кабинок уютно устроился один из азиков.

– Пошёл вон отсюда!
– грозно рявкнул я.

Этого было достаточно, чтобы азер, не подтерев задницу, пулей вылетел из санузла.

Теперь можно было действовать решительно, я стремительно приблизился к Иналу. Со всего размаха я врезал носком сапога ему по голени. Смешно охнув, осетин согнулся, ухватившись обеими руками за ногу. Не теряя инициативы, я, взяв его за волосы, шарахнул затылком о стену. Бироев, ослеплённый болью, забился калачиком в угол, в глазах его читался ужас, растерянность и мольба о пощаде. Признаюсь, мне было радостно видеть кавказца таким беспомощным.

Присев рядом с ним на корточки, я участливо спросил гадливым голосом:

– Что, больно?

Ответом было жалкое сопение.

– Значица так, чурка ты грёбанная, сейчас ты пойдёшь и без всяких разговоров сменишь Маркова. Защитить тебя некому, так что изобью до такой степени, что ты блевать будешь неделю! И ещё, если хоть кто-то из офицеров узнает об этом инциденте, то я скажу, - подумал немного и показал на свой кожаный ремень, - я скажу, что ты его хотел отнять у меня, угрожая ножом. А что, в свете последних событий поверят скорее мне. Свидетелей нет у тебя, вот и доказывай потом, что ты не верблюд! Всё понял, чмо?!

– Да, – тихо выдавил «грабитель».

– Ну, тогда марш на тумбочку, урод! И чтобы стоял там до обеда, иначе о твоём фиаско узнают все соплеменники вашего зоопарка!

Он покорно ушёл, весь съёженный от унижения и бессильной ярости. Вбежавший Вовка смотрел на меня непонимающими глазами.

– Как тебе удалось, Серёга?!

– Да, я слово волшебное знаю.

Я повёл друга в кофейню, где всё подробно рассказал о своих планах.

– Так что, Вовка, видимся, быть может, последние денёчки. Дальше тебе тут одному кантоваться. Я, конечно, буду пытаться и тебя перевести в другую часть, но тут уж не всё от меня зависит.

Естественно, Володьку эта новость не обрадовала, он как-то сразу сник и загрустил. Радость предстоящего отпуска у меня перемешивалась с чувством вины перед другом горечью расставания и тревогой за его будущее.

Ночь я, честно признаться, провёл тревожно, предательская мысль всё-таки закрадывалась в душе, а вдруг Бироев всё рассказал и мне ночью блатные устроят «тёмную». Ищи потом виноватых. Но всё обошлось и утром я в сопровождении санинструктора Шварцмана поехал в госпиталь.

Штопаный. 27 октября – 16 ноября 1988 г.