Чтение онлайн

— Мне искренне жаль вас, Олег Степанович. Не сомневаюсь, что вы будете стараться изо всех сил, чтобы доказать виновность Соколова — причем доказать документально. Но месть не приносит счастья, хотя, как утверждают некоторые психиатры, успокаивает нервы. Итак, беремся за работу. Вот телефон. Вы можете позвонить по нему в любое время суток, назвать свой телефонный номер и вам тут же перезвонят. Связь с вами будет поддерживать Николай Иванович Оржанов, наш опытный сотрудник. Он сам вам позвонит. Предварительная дата выезда — начало мая. Вам понадобится время для подготовки. Желаю успеха. До свиданья.

Он встал, пожал руку Олегу Степановичу и Ивану Трофимовичу, и вышел из кабинета.

Олег Степанович подождал, когда закроется дверь, и повернулся к Денисову.

— Иван Трофимович, кто это?

— Вообще-то я не имею права говорить об этом, но ведь ты, черт, все равно догадаешься. Только не ссылайся на меня. Василий Иванович — начальник валютного управления КГБ. Официально управление называется по-другому, но расследование крупных валютных махинаций входит в сферу его деятельности.

Олег Степанович не знал, что примерно в то время, когда он проезжал Лобню, направляясь на встречу с Денисовым, два следователя — молодой и пожилой — разговаривали о нем в райотделе внутренних дел. Выпал тот крайне редкий момент, когда им не нужно было ехать на место происшествия, вести допросы или очные ставки, составлять протоколы предварительного дознания, или докладывать начальству. Старший лейтенант Кулик, уже освоившийся на новом месте, и майор Филатов — они занимались делом Пистона-Полякова и Платонова прошлой осенью, сидели в маленьком кабинете и курили. Было тихо, даже телефоны молчали.

Кулик посмотрел на своего начальника.

— Владимир Борисович, неужели мы так и не доведем до конца дело об исчезновении того мальчишки в Лареве? Помните, Поляков и его подельники утверждали, что пацана загрызла собака?

— Какое дело, Саша? Нет никакого дела. Дознание проведено, материалы переданы в прокуратуру, состоялся суд, Поляков и Платонов в лагере, Авдеев умер в больнице. Полковник приказал не проявлять инициативы.

— Значит, мы больше ничего не узнаем?

— Почему это не узнаем? — майор выдвинул нижний ящик стола. — Вот здесь у меня хранятся материалы дознаний не доведенных до конца по разным причинам — недостаток доказательств, отказ прокурора в возбуждении дела, мои собственные сомнения. И здесь же хранится досье на Ростова.

Майор положил на стол увесистую папку.

— Значит, Владимир Борисович, вы все это время вели расследование? А как же запрет полковника?

— Во-первых, я занимался этим делом в неслужебное время. Во-вторых, Саша, именно запрет полковника, на которого почему-то надавили из Москвы, и заставил меня повнимательнее присмотреться к Ростову и узнать о нем как можно больше. Кроме того, так как я всюду сую нос и интересуюсь делами, которыми мне заниматься усиленно не рекомендуют, я все еще майор в сорок пять лет и служу в Лобне, тогда как все мои однокашники уже полковники, есть даже генерал. Этот случай, однако, не дает мне покоя, а чутье меня еще ни разу не подводило.

— Согласен, Владимир Борисович. Слишком уж легко вывернулся Ростов, правда?

— На удивление легко — и ухватиться-то не за что. Вот я и решил узнать, кто он такой, этот Ростов. За двадцать лет службы в угрозыске у меня появилась куча приятелей и в МУРе и в самых разных других местах. Собрать сведения о Ростове — о его прошлом — не составило труда. К тому же, он никогда не нарушал закон, вроде бы не нарушал. А теперь послушай, что у меня получилось.

Ростов Олег Степанович, 1932 года рождения — он на год старше меня русский, член КПСС с 1953 года, родился в Луганске — у меня всюду старые названия городов. Начнем с того, что он не Ростов и не Степанович. Его настоящая фамилия Соловьев, а Ростовым он стал после того, как его дядя генерал Ростов Степан Иванович, усыновил мальчика. Отец был очень видным инженером-химиком, репрессирован на десять лет без права переписки и исчез. Более подробных данных о нем у меня нет. Мне говорили специалисты, что он прославился тем, что изобрел метод производства каустической соды — сейчас его применяют на всех советских заводах. Потом, разумеется, этот метод назвали именем другого ученого. С 1938 года мальчик жил в семье генерала Ростова и сопровождал его повсюду, даже во время войны с белофиннами был рядом, в каком-то городе — дай посмотреть, заковыристое название, челюсть свернешь — вот, Лахденпохья. Потом, когда советские войска вошли в Западную Украину, наш Олег оказался там — в Черновицах.

Ты можешь спросить, зачем я записываю все это, что случилось больше тридцати лет назад? Меня не покидало чувство, что такие мелочи могут оказаться полезными для дальнейшего расследования. И знаешь что, Саша? Думаю, я не ошибся.

— Все это быльем поросло, Владимир Борисович, — нетерпеливо произнес Кулик. — А что у вас на Ростова после того как он вырос?

— Не спеши, друг Саша. Дознание — вещь мудреная, требует времени. Во время войны Олег жил в городе Молотове, на Урале. Потом генерал официально усыновил его и мальчик переехал в Москву. В пятидесятом году поступил в военно-морское училище, которое закончил безо всяких отличий в пятьдесят четвертом. Что же ты не спрашиваешь, Саша, что это за училище? Старейший вуз России, знаменитый морской гардемаринский корпус, теперь — училище имени Фрунзе. Служил на Северном флоте, быстро продвигался по службе, через четыре года — капитан-лейтенант. Ему тогда только что исполнилось двадцать пять лет. Тебе сколько лет, Саша? Двадцать восемь? А ведь ты только старший лейтенант, да и это звание получил недавно. Вдруг в конце пятьдесят восьмого года Ростова списывают с эсминца, где он был уже помощником, и назначают офицером гидрографического дивизиона на мысе Мишукове, — это на противоположном берегу Кольского залива, напротив судоремонтного завода в Росте. Я не понял, повышение это или понижение, и поговорил с моряками. В гидрографическом дивизионе на кораблях служат одни вольнонаемные, только офицеры — военные. Проходит несколько месяцев, и Ростов подает рапорт об увольнении в запас. Это было время, когда Хрущев распорядился сократить армию и флот. И представь себе, через три недели из Москвы пришел ответ просьбу удовлетворить. Ничего странного не видишь? Напрасно. Рапорты кстати, у моряков принято говорить «рапорт», с ударением на втором слоге подали несколько офицеров гидрографического дивизиона, а уволили в запас одного Ростова. Может создаться впечатление, что ему помог кто-то из начальства. Нет, я беседовал с одним из его бывших сослуживцев — он живет сейчас в Зеленограде, недавно уволился в запас. Он рассказал мне, что командир дивизиона капитан второго ранга Всеволожский вовсе не симпатизировал Ростову, на дух его не переносил.

Дальше. Один год Ростов работал в Мончегорске, на комбинате «Североникель», вместе с женой. И знаешь кем? Инструктором по спорту. Говорят, был первоклассным тяжелоатлетом. Затем вместе с женой и сыном переехал в Москву к приемным родителям, тут же поступил в институт иностранных языков, закончил его с отличием за четыре года вместо положенных шести, — интересно, почему это бывший морской офицер с такой легкостью поступает в столь престижный институт, причем на переводческий факультет, куда принимают только мужчин и где конкурс один из десяти, и так блестяще его окончил? Можно предположить, что в училище его приняли по протекции отца, но в таком институте никакая протекция не поможет.

А Ростов пошел дальше — его послали в Женеву, на курсы переводчиков ООН. Там он тоже вроде отлично учился и попал в Нью-Йорк синхронным переводчиком — это высшая категория для устного переводчика.

Не знаю, что ты думаешь об этом, но мне такие прыжки кажутся несколько необычными. Вот посмотри — учился в заурядной школе на Урале, с трудом закончил среднюю школу в Москве — в Москве требования к учащимся гораздо выше — тут же поступил в знаменитое военно-морское училище, начало отличной карьеры, почему-то увольняется в запас, сразу попадает в институт иностранных языков, кончает его уже с отличием, затем школа ООН, переводчик в Нью-Йорке. Офицер-спортсмен-студент-переводчик, — а теперь научный работник, кандидат наук. Дальше. Мне сказали в управлении кадров Президиума Академии наук, что аспиранты-заочники, только что ставшие кандидатами наук, никогда не становятся старшими научными сотрудниками, только младшими, да и то по конкурсу. А Ростова сразу приняли в один из академических институтов, причем старшим научным сотрудником. Говорят, он блестящий переводчик, знает четыре языка, часто выезжает за границу и даже сопровождал Косыгина.

Но это, Саша, его, так сказать, официальная жизнь, записанная в личном деле. С Ростовым происходили и другие, трудно объяснимые события, нигде не зафиксированные. В январе тысяча девятьсот семьдесят второго года в районе станции метро «Щербаковская» на проспекте Мира произошла драка между ним и тремя молодыми парнями. Ростов сначала говорил, что они пытались изнасиловать молодую девушку, даже девочку. Драка была жестокой, Ростов и трое парней изрядно пострадали. Но когда на следующий день парней задержали и от Ростова потребовалось заявление — он получил тяжелую травму — Ростов явился в 58-ое отделение в сопровождении жены, поскольку ему было трудно ходить, и сообщил, что считает происшедшее недоразумением и просит парней отпустить, у него, дескать, нет к ним претензий. А ведь Ростову драка обошлась очень дорого — ему сделали сложную черепную операцию и только искусство какого-то знаменитого нейрохирурга, которого попросил заняться Ростовым сам Петровский, министр здравоохранения СССР, спасло его. Ты обратил внимание на его лоб? Справа, около линии волос, глубокая впадина. Это след трепанации черепа. Врачи говорят, что независимо от исхода подобные операции не проходят бесследно и оказывают глубокое влияние на психику. Это поведал мне наш Захарыч — а уж он-то знает. Если бы не водка, быть ему знаменитостью. Правда, уже поздно. У него сейчас так дрожат руки, что я не доверил бы ему и палец перевязать. Впрочем, трупы он кромсает за милую душу.

А что еще требуется от судебно-медицинского эксперта, да еще в провинции?

Но вернемся к Ростову. Его спасли, и он выздоровел. А вот судьба трех парней — их сразу отпустили чтоб не портить отчетность — оказалась страшной. Ты уж прости меня, друг Саша, старому майору милиции, который повидал все, не пристало пользоваться такими мелодраматическими выражениями. Но суди сам. Старшему из трех было восемнадцать, а двое учились в девятом классе. Так вот, старшего — между прочим, мастера спорта по борьбе — весной призвали в армию, он отслужил два года, вернулся домой кстати, у него отец адмирал, живет в большом доме на углу проспекта Мира и Маломосковской улицы — на первом этаже магазин «Обувь», знаешь? Значит, вернулся в Москву, связался с какой-то бандой, они напали на инкассатора, убили его. Их нашли, судили, парень в убийстве не участвовал — стоял на стреме — получил два года. В тюрьме его запетушили и он повесился. А двое школьников в мае того же семьдесят второго года развели костер в Сокольниках — ты ведь знаешь, мальчишки любят весной разводить костры, в костре что-то рвануло, да так сильно, что одному обожгло лицо, а второй ослеп. На оба глаза. В «Скорой помощи» удивились — это у них первый случай с таким тяжелым исходом.