Чтение онлайн

жде всего, для решающей сцены нужно воображение, но по

звольте мне заявить, что если голова у вас и велика, то мозга

в ней сравнительно мало; знакомство с плодами вашей твор

ческой фантазии позволяет нам судить о его размерах и каче

стве его извилин. И знаете, сударь, когда, в воскресенье, мои

гости случайно прочли в «Тан», что сцену, написанную автором,

453

вы предлагаете заменить другой, по вашему вкусу, все, совер

шенно непроизвольно, без всякого предубеждения против ва

шей особы, нашли предлагаемую вами сцену пошлой и баналь

ной, — сценой, которая ничего не решает?

И потом, сударь, требование решающей сцены — это требо

вание воскресить «тайну театра», древнюю мистификацию,

столь резко высмеянную Флобером; это напоминает parapha-

ragamus 1 фокусников и является легким способом провалить

пьесу, даже не представив сколько-нибудь серьезного довода

для ее ожесточенной критики. Вот почему, сударь, я даю вам

добрый совет: это старая песня, не слишком увлекайтесь ею,

честное слово, даже буржуа — и тот уже не клюет на решаю

щую сцену.

Но вот где вы, г-н Сарсе, действительно неискренни, вот где

говорите неправду: это когда объявляете пьесу скучной, ужа

сающе скучной, отлично зная, что это простейшее средство по

губить пьесу, — средство, придуманное вашим синдикатом дра

матургов. Быть может, согласно вашим литературным теориям,

пьеса и вправду плохая, но если зрители готовы из-за нее

схватиться врукопашную, а зрительницы — по крайней мере,

женщины порядочные — проливают искренние слезы, то нет,

сударь, о нет, это не скучная пьеса!

Наконец, сударь, вы еженедельно восславляете с высоты

ваших двенадцати колонок в «Тан», — так, словно проповедо

вали бы подлинную эстетику театра, — ее величество эстетику

Нормальной школы. Но вполне ли вы уверены в том, что вы

правы? А я полагаю, что вы занимаетесь самообманом и что

молодежь Нормальной школы считает вас критиком-рутинером,

старым сундуком, критиком, повторяющим зады, и вот письмо,

которое вам это подтвердит:

«Сударь,

Быть может, слишком дерзко с моей стороны посылать по

здравления такому человеку, как вы, но все же я осмелюсь

поздравить вас, — я уверен, что уважение молодежи вам не без

различно, ибо оно искренне, а это залог будущего: когда мы

станем взрослыми, мужчинами, мы поможем восторжествовать

тому, что мы любим.

Я студент Нормальной школы. Полагаю, что вы отнюдь не

ее поклонник. Поэтому нас меньше, чем кого бы то ни было,

1 Заклинания ( лат. ) .

454

можно заподозрить в пристрастии, — нас, честно сражавшихся

за вас вчера вечером. Я пишу только от своего имени, но нас

была целая толпа, когда мы вас вызывали в третьем акте «Жер-

мини». Мы пришли туда, чтобы выразить наше возмущение

презренной шайкой, все еще преследующей вас, и внушить ей

должное уважение к вашему таланту. Мы не пришли аплоди

ровать. Но ваша пьеса так захватила нас, так взволновала и

воодушевила, что юноши, вроде меня, которые три часа назад

совсем не знали вас, а только испытывали глубокое почтение

к вашему искусству, вышли из театра, горячо восхищаясь вами.

Да, мне нравится ваш ясный взгляд на жизнь, нравится ваша

сострадательная любовь к тем, кто любит и кто страдает, и осо

бенно мне нравится немногословность, сдержанность и правди

вость ваших чувств, ваших самых раздирающих картин. Спа

сибо вам за то, что вы нисколько не угождаете грубому

вкусу публики, не идете ни на какие уступки, даже на полу-

уступки.

Р...

Студент Нормальной школы*».

Простите, господин Сарсе, я не назову полностью имя ав

тора этого послания; боюсь, что вы постараетесь засадить его

в школьный ergastulum 1. < . . . >

Среда, 26 декабря.

В одной вечерней газете прочел о заседании сената, на ко

тором вся правая в полном составе потребовала запрещения

моей пьесы.

Четверг, 27 декабря.

За столом спор с Доде: я настаиваю на том, что человек,

которого бог обделил чувством колорита, может еще, благо

даря своему уму, ощутить некоторые простейшие и легко раз

личимые особенности картины, но он никогда не ощутит зата

енную ее красоту, — красоту, скрытую от публики, — никогда

не испытает радости от того или иного сочетания красок; и, в

связи с этим, я стал говорить об офорте, о черном рисунке, о

черном цвете некоторых эстампов Сеймура Хэйдена, опьяняю

щих глаза человека, одаренного чувством колорита. Еще я гово

рил о стремлении людей, лишенных этого божьего дара, отме

чать в живописи ее сентиментальные или драматические черты,

1 Дом, где содержались наказанные рабы; здесь — карцер ( лат. ) .

455

остроумие, связь с литературой, — словом, все то, что не имеет

никакого отношения к живописи, ничего не говорит моим чув

ствам и заставляет меня предпочесть копченую селедку кисти

Рембрандта самой большой, но плохо написанной, историче

ской картине. А когда Доде ответил, что все же некоторые из