Чтение онлайн

лодежи... По сути дела, этот человечек — из тех людей, кто тру

дится над коренным обновлением театра, и если, говорит он, это

не удастся ему, то непременно удастся другим. Какова бы ни

была судьба его театрального предприятия, он, вне всякого со

мнения, обновит старый театр. <...>

446

Пятница, 23 ноября.

Деньги сами по себе — эти пятифранковые монеты — для

меня ничто! Они подобны медным жетонам для игры в «бочку»,

которые я обмениваю на то, что радует мой глаз... А как трудно

они мне достаются — эти подлые деньги!

Вторник, 4 декабря.

Вот и объявлена война моей пьесе, и газеты заранее готовы

освистать ее. Сегодня «Эко де Пари» уже рисует страдания

стыдливых актрис, которые будут исполнять роль Жермини, и

сочувствует Режан, вынужденной произносить слово шлюха.

Как непорядочно со стороны Золя выбрать эту самую минуту

для славословия газетчикам... * Наконец, если содержатели ко

феен в Латинском квартале присоединятся к газетчикам, то

бедная «Жермини Ласерте» разделит участь «Анриетты Ма-

решаль». Да, местные содержатели кофеен в бешенстве, оттого

что я хочу ввести в обычай один антракт, а это сведет к одной

кружке пива прежние пять, которые выпивали у них при пяти-

актной пьесе с пятью антрактами. < . . . >

Пятница, 7 декабря.

<...> Сегодня Пореля вызвали в цензурное ведомство *. Он

был вынужден уйти с репетиции и просил меня подождать его,

чтобы сообщить мне результат. Репетиция уже окончилась, а его

все нет и нет. И я, оставив в его кабинете мадемуазель Режан,

которая непременно хотела дождаться Пореля, ушел, не желая

злиться всю ночь. Успеем узнать завтра, как обстоит дело.

Хороша эта деятельная, заполненная жизнь, где нет ни од

ной свободной минуты для самого себя: нет места ни скуке, ни

мрачным мыслям.

Суббота, 8 декабря.

< . . . > Противное нервное состояние: когда я правлю кор

ректуру и перечитываю мою пьесу, у меня на глаза наверты

ваются слезы.

Из театра я уношу к себе домой заключение цензора, чтобы

снять с него копию. Подумать только, что накануне столетней

годовщины событий 89 года директор театра вынужден был

целых пятнадцать минут спорить с цензурной комиссией, чтобы

отстоять в пьесе фразу: Я сейчас рожу!

Сегодня в десять вечера я отнесу корректуру к Шарпантье,

погляжу на выставленные у книготорговцев мои книги «Обще-

447

ство в эпоху Революции» и в полночь выпью чашку шоколада

в кафе на бульваре... Она забавна, эта стремительно летящая

жизнь, она заставляет жить по-молодому, пылко, без оглядки.

Воскресенье, 9 декабря.

Нежданно-негаданно телеграмма из Санкт-Петербурга, изве

щающая меня о том, что «Анриетта Марешаль» прошла с боль

шим успехом в Михайловском театре *. Жизнь театра отли

чается тем, что от нее лихорадит твой мозг, она держит его в

постоянном возбуждении, он словно опьянен; и тобой владеет

страх, что, оторвавшись от нее, ты ощутишь, насколько пуста,

пресна и неподвижна жизнь, посвященная одной литературе,

безбурная жизнь сочинителя книг.

Понедельник, 10 декабря.

Меня разбирает желание написать в палату депутатов пети

цию с ходатайством об упразднении цензурной комиссии *.

В девятой картине, во время захватывающей тирады, зву

чащей у г-жи Кронье чересчур уж мелодрамно, Порель кричит

ей: «Высморкайтесь в этом месте, и не бойтесь сморкаться

громко!» И это простое, такое человеческое движение придает

человечность и натуральность тираде, освободив ее от налета

театральности. <...>

Вторник, 11 декабря.

Сегодня балаганчик разобран *, и супруги Доде, присутст

вующие на репетиции, проливают слезы, совсем как просто

душные мещане. Доде сказал, что опасается лишь одного: а

вдруг концы актов в моей пьесе, лишенные всяких театраль

ных эффектов, расхолодят публику.

Говорят, художник Бланш в знакомых ему домах предве

щает, что премьера будет бурная, но Бланш — сплетник и па

никер, стремящийся во что бы то ни стало произвести впечат

ление, пусть даже при помощи сенсационных новостей, кото

рые он разносит.

Среда, 19 декабря.

Положительно, я боюсь, что запрещение генеральной репе

тиции и отказ «Фигаро» поместить предисловие к пьесе * сулят

дурное начало делу.

Все утро, за полдень, я работал над окончанием моей пе

тиции в палату депутатов — эти страницы написаны кровью

448

сердца, и, полагаю, — одни из лучших, какие я когда-либо

написал.

О, поистине для человека, которому скоро исполнится шесть

десят семь, совсем неплохо обладать такой жизнеспособностью,

как моя! Но у меня предчувствие, что после представления

пьесы я сразу рассыплюсь.

Так вот. Выйдя из дому, я попал в туман: боюсь, как бы он

не помешал вечером движению экипажей.

Пошел к Бингу, чтобы убить время до обеда, а там не мог

заставить себя смотреть рисунки, которые показывал мне Леви,

и, говоря о предстоящем вечере, я все расхаживал взад и впе

ред по комнате.

В половине седьмого, у г-жи Доде — а сегодня ее приемный