Чтение онлайн

–  Почему они не могут все быть короткими? Почему их обязательно надо развивать? Почему нельзя объединить в одном все полеты на высоту? Почему нельзя написать по эпизодам полет на восток и запад? Между прочим, знаешь, Ильюшин настаивает, чтобы я написал не литературный, а технический разбор полета на запад.

–  По моему рано. Тогда надо все честно написать.

–  Совершенно точно. А это еще рано. А эту идею в целом одобряешь?

–  Самым настойчивым образом. Ты начал отличное дело, только не забрасывай.

–  Я думаю их штук тридцать наберется. Не только о себе, но и о других.

–  Тут будь осторожнее. Когда ты пишешь о своем первом полете, окончившемся аварией, читатель просто посмеется, т.к. он знает, кто ты сейчас. Но если ты напишешь аварию незнакомого читателю летчика, он, читатель, прочтет и скажет: чего таких мудаков пускают в авиацию?

–  А ведь ты прав. Я этого и не сообразил. Вообще мне много сейчас стало яснее.

В общем, толковали с ним до 12 часов. Два часа!

Сегодня был у меня Герой Советского Союза Бойко. Звание он получил за Карельский перешеек, сейчас учится в Военно-политической академии ("и раньше там учился, а на войну уехал в командировку"). Должен писать статью о защите Отечества в новогодний номер. Толковали о плане. Заговорили о страхе.

–  Чувство страха есть. Но только вначале боя, потом пропадает.

26 декабря

Три забавные реплики:

1. Режиссер кино Рошаль выступает всегда патетически, экзальтированно, бия себя в грудь. Эйзенштейн, рассказывая об одном диспуте, сказал:

–  Рошаль был весь раскрыт и струны в нем дрожали.

2. На днях закончилась оперная конференция. Было много жарких споров о путях оперного искусства. После в театральных кругах пустили такой аллегорический рассказ:

–  В психиатрическую больницу прибыл новый сумасшедший. Решив заняться полезным трудом, он взял гвоздь, повернул его шляпкой к стене и начал забивать. Не выходит. Подошел другой больной: "Ты его не с той стороны стены забиваешь". Ушел через дверь и начал бить. Не выходит. Подошел директор, посмотрел у укорил: "Да этот гвоздь же совсем не от этой стены!"

3. Сидит чета во МХАТе.

–  Идель, что это тут нарисовано на занавесе?

–  Это? Синяя птица.

–  А почему она тогда белая?

Пожал плечами:

–  А я знаю?! ...Искания!

Несколько дней назад, числа 16 декабря, был у меня Сеня Супрун. Я его впервые увидел Героем, до этого не видал пару лет. Он успел уже побывать на востоке, потом ездил в командировку в Германию. Последний раз я его видел на следующий день после гибели Чкалова - он диктовал нам воспоминания. Тогда он испытывал второй экземпляр той же машины.

–  А что с ней сталось?

–  Да ты слышал, вероятно, что я на ней приложился, опрокинулся. Лежал в Боткинской больнице. Ну, что с машиной - сдали в архив. Смотри: Валька на ней убился, Сузи убился, я разбился, еще один летчик выпрыгнул с парашютом. Дальше идти некуда, да если бы она и была годна - все равно ее в часть пускать нельзя. Представляешь, приходит эта машина в часть, садится на нее летчик, год назад окончивший школу, а ему говорят: на ней убился Чкалов, погиб Сузи, бился Супрун. Да его в госпиталь отвезут до того, как он даст газ. Нет, машину с такой биографией пускать нельзя.

–  О чем бы ты написал в газету?

–  Не знаю. Вот разве о ночном бое. Часто приходилось, знаешь, иногда до двадцати машин ночью поднимал в бой. Вот проблема: не стукнуть своего, не подстрелить его случайно. Очень сложная задача. Ничего, решили.

27 декабря

Хочется записать несколько замечаний об отношении летчиков к бренной человеческой жизни. Постоянно видя смерть рядышком, они привыкли относиться к ней, говоря языком земного человека, бравируя и цинично.

Впервые я столкнулся с этим сидя на квартире у бывшего начальника штаба Щелковской бригады Аркадия Маркова. Он показывал мне фотоальбом аварий и с явным и искренним оживлением повествовал об обстоятельствах гибели друзей.

Чкалов рассказывал, что когда погиб знаменитый летчик Анисимов, он подошел к месту гибели, взял в руки мозги друга, понюхал и сказал: "вчера не пил" и пошел прочь. Рассказывал просто, как обычную вещь.

Павел Головин, повествуя о разбившихся, спокойно и весело говорил "Покойник Леваневский, летая там-то.."

Коккинаки рассказывал как-то о том, как он с Адамом Залевским был на аэродроме в Детском селе. При них происходили прыжки. И вот у двоих парашюты не раскрылись. Адам даже затрясся от удовольствия: "Ну вот - сейчас цирк будет". И очень обиделся, когда раскрылись. Поверхностно судя - Адама над немедля гнать из партии, а на самом деле - добрейший человек, на редкость отзывчивый товарищ.

Да и сам Владимир грешен по этой части. Когда я был у него 24 декабря, он, между прочим, говорил о том, что у них в летной группе освободилось одно место - летчик разбился.

–  Летчик он был так себе: по блату устроился на завод, по блату и убился...

Володя считал это вполне естественным и натуральным. Позавчера, читая мне по телефону один рассказик, он чрезвычайно убивался, когда оный мне не понравился. Сам он считал его удачным и читал с явным удовольствием. Речь шла о летчике, который разбился. Вытащили его мешком костей. Все считали его безнадежным, и поэтому доктора отдали его для практики резания и сшивания своим подручным. И все страшно удивились, когда тот выжил. Но сшили его плохо. Володя, смакуя, описывал, какой у него стал безобразный нос, нелепые уши и перекроенная физиономия. "С тех пор он не любил врачей" - так кончался рассказ.

И с трудом я мог ему объяснить, что этот рассказ произведет гнетущее впечатление на читателя. Он не столько понял меня, сколько поверил мне.

–  Ишь ты, - говорил он. - А я считал, что все это на самом деле смешно.

1941 год

2 января 1941 года

Вот и еще Новый год. Встречали его довольно весело в Центральном Доме работников искусств. За столом были Федя Решетников, Саша Погосов, Миша Марков, художники Мизин, Низкий, Корнейчук, побыл немного Герасимов.

Была довольно веселая лотерея. Художник Федор Богородский выиграл трусы и тут же на сцене натянул их на брюки, пожадничал, пошел еще раз по чужому билету и получил шкалик молока с соской. Смирнов-Сокольский огреб кролик в клетки и в испуге пятился, Файер выиграл колотого здоровенного гуся, какая-то перезрелая дама отхватила рейтузы и сорочку и ходила по всему залу, показывая их добротность. Михоэлс - приданое для новорожденного, причем ему все распашонки, пеленки и прочее выдавали по штуке, Хромченко - стульчик для малыша (но без горшка, хотя и с дырой), Рейзен - выиграл слона и т.п. и т.д.

До одури танцевала Тамара Ткаченко, до неприличия лезла на Сашку Регина Лазарева.

Миша Марков рассказывал еще подробности посадки "Сибирякова" на камушки.

–  Если бы чуть растерялся - было бы как с "Малыгиным". Бердников шляпа, он у меня был помом.

Ругал Бадигина: "Ну это вооще случайный человек в Арктике"

Говорил, что собирается писать продолжение "Дома трудолюбия". Я похвалил книгу и посоветовал дать жизнь, но без походов "Сибирякова" и "Челюскина".

–  Нет, только не о них.

Поговорили о том, что исчезает романтика Арктики:

–  Да.

31 декабря у нас была напечатана рецензия Анны Караваевой на книгу В.Швейщер "Сталин в туруханской ссылке". Там есть фразы "..автор воспоминаний рассказывает, что в маленькой сибирской избушке была написана вторя часть книги "Марксизм и национальный вопрос", которая была впоследствии выкрадена и, к сожалению, до сих пор не найдена...". и "...на столе лежала книга Розы Люксембург, которую Иосиф Виссарионович читал и переводил на русский..."