Чтение онлайн

– Мы возьмем автомобиль и поедем в горы, – объявила Аньезе.

– Но, Агги, кто нам позволит купить бензин? Если они нас остановят, то сразу арестуют.

– Ехать на поезде слишком рискованно. У меня достаточно денег. С их помощью мы и доберемся до наших друзей Кабрелли, – поделилась Аньезе своим планом.

Сперанца не стал спорить. Они допили эспрессо с молоком и доели вчерашний хлеб в полной тишине.

Закончив завтракать, в последний раз обошли дом, Аньезе быстро прибралась в ванной и спальне. Ромео отнес чемоданы к двери и вернулся на кухню. Аньезе тоже пришла туда.

– Зачем ты запираешь буфет, дорогая? – удивился Ромео.

– Вообще-то я всегда так делаю.

Ромео закрыл ставни на окне, выходящем на канал, и плотно запер их на задвижку.

– А зачем ты закрываешь ставни?

– Я всегда так делаю. – Сперанца обнял жену и крепко прижал к себе. – Может быть, нам повезет. Может быть, когда мы вернемся, все будет на своих местах, включая мышей. Где твое кольцо? – Он поцеловал ее руку.

– Я отдала его синьоре Потенце.

– Она сохранит его да нашего возвращения?

– Сказала, что сохранит.

Вдруг в дверь забарабанили.

– Ebrei! [160] – Громкие мужские голоса сопровождались настойчивым стуком. – Ebrei!

Ища возможность побега, Аньезе уперлась глазами в закрытое окно. Ромео тоже сначала подумал о крыше, по которой они с женой могли бы добраться до водопроводной трубы. Но в итоге поступил так, как привык поступать еще со школы. Он открыл дверь и встретился с обидчиками лицом к лицу.

На крыльце его дома стояли двое молодых чернорубашечников и смотрели на Ромео через прицелы винтовок. Это были совсем еще подростки, лет шестнадцати-семнадцати. Сперанца не признал в них венецианцев. Когда они заговорили, он уловил их южный барезский [161] диалект. «Раз солдат набирают издалека, значит, своих уже не хватает, – успел подумать он. – Это хороший знак».

Чернорубашечники выволокли Ромео на улицу, хотя он даже не сопротивлялся. Аньезе молча последовала за мужем, неся в обеих руках по чемодану – для себя и для него. Она подняла глаза и увидела в окнах знакомые лица соседей, с которыми они прожили на этой улице более тридцати лет. Делились сахаром и мукой, радостями и горестями, но сейчас эти люди смотрели на нее как на чужую. Впрочем, иного она не ожидала, она тоже их не узнавала.

Аньезе и Ромео затолкали в военный грузовик с брезентовой крышей. Скамейки в кузове были переполнены, но люди все же смогли подвинуться, чтобы усадить еще двоих.

Чернорубашечники подняли и заперли задний борт кузова, запрыгнули на боковые подножки, и грузовик двинулся дальше по площади, готовый заглотить в свое нутро еще больше неугодных горожан.

В Венеции без дыма и огня горел дом Давида.

На первом этапе их маршрута в поезде еще можно было сесть. Аньезе наблюдала, как напротив пассажирский поезд медленно двигался в противоположном направлении, обратно в Венецию, всего три года назад они с мужем возвращались в таком из отпуска в Германии. В окнах вагона-ресторана были видны отглаженные белые скатерти и серебряные бокалы с розой на столах. На их стороне путей не было ни цветов, ни изысканных блюд, а лишь страх, приглушенный плач, шепот и безмолвные молитвы. Ромео держал жену за руку, и это его успокаивало. Глаза он закрыл, потому что не мог вынести ужаса на лицах окружающих.

Когда поезд прибыл в Берлин, немецкие солдаты начали выстраивать отдельно женщин и мужчин. Аньезе решительно оттолкнула руку мужа, когда тот попытался удержать ее. Она понимала, что если нацисты увидят их вместе, то обязательно разлучат, просто чтобы проявить жестокость. Нельзя показывать привязанность, и тогда, возможно, у них будет шанс пережить все это и не потерять друг друга.

Сперанцу выкликнул офицер звания не самого высокого, но достаточного, чтобы приобрести новые сапоги. Ее муж не обратил бы внимания на эти сапоги, но Аньезе их заметила. Мать когда-то учила ее всегда обращать внимание на обувь мужчин. Обувь может все рассказать о человеке, который ее носит.

Когда Ромео посмотрел на Аньезе, она отвернулась, но приложила руку к сердцу, чтобы муж знал, кому оно принадлежит.

Немцы затолкали Сперанцу и еще четверых мужчин в крошечный автомобиль, швырнув их чемоданы, словно мусор, в кузов другого грузовика. Людей утрамбовывали в тесное пространство не из-за непродуманности плана – просто нацисты и фашисты считали Сперанцу и всех других евреев животными.

Из рядов вывели еще одного мужчину. Он держался за свою шляпу, пока его запихивали в тот же автомобиль, что и Сперанцу. Аньезе узнала в нем инженера из Флоренции. Он хотел разобраться в устройстве часовых механизмов с драгоценными камнями, и Ромео рассказал ему все, что знал, пока Аньезе готовила им ужин.

Увидев, как ее мужа увозят, Аньезе Сперанца почувствовала облегчение. Он мастер своего дела, и он им нужен. Ромео будет жить, а им придется кормить его, чтобы он мог работать. Радость поселилась в ее душе. Смысл ее любви к мужу заключался именно в том, чтобы ставить его счастье выше своего собственного. Аньезе даже не почувствовала удара дубинкой по ребрам, когда ее загоняли в вагон для скота, чтобы везти в Бухенвальд.

Доменика с Матильдой ехали в поезде из Лукки в Виареджо. Доменика расчесывала дочке волосы и нечаянно дернула прядь слишком сильно.

– Мама! – Матильда потерла затылок. – Больно.

– Там был узелок. – Доменика осторожно погладила дочь по больному месту. – Прости.

Матильда Мак-Викарс, которой было четыре с половиной года, подумала: «Конечно, ты должна извиниться. Ты забрала меня из нашего домика с садом, который я так любила, и посадила в какой-то поезд, где меня дважды вырвало и где я совсем не могла спать».

– Ты полюбишь Виареджо. Вот подожди, начнется карнавал, и ты увидишь гигантских кукол, парад и отведаешь bomboloni.

Матильду до сих пор тошнило, она и слышать не могла ни о каких bomboloni. К тому же в Глазго она привыкла к названию «пончики». Ей вообще не хотелось ничего итальянского, даже сладостей. Хорошо бы у этого поезда выросли крылья, как у птицы, и он унес бы их обратно в Шотландию.

Доменика взяла руки дочери в свои:

– Ну что случилось, bella?

– Я плохо говорю по-итальянски, мама. Я никого не пойму. Мне хочется говорить по-английски. У меня были подружки в Нотр-Даме. Я скучаю по Марни и Хейзел. Почему мы не могли там остаться?

– Потому что моя семья здесь. Это и твоя семья. Родные должны держаться вместе, чтобы быть сильными.

Поезд прибыл на станцию. Матильда наблюдала, как мать, встав коленями на сиденье, смотрит в окно. Доменика начала махать рукой и улыбаться, а вскоре заплакала, но это были хорошие слезы. Матильда решила, что хоть сама она и грустит, но радость мамы гораздо важнее. Она тоже забралась на сиденье напротив и выглянула в окно в надежде увидеть чудесный городок, по которому так скучала мать. Но ни кукол, ни парадов, ни торговцев джелато за окном не оказалось. Лил такой сильный дождь, каких она никогда не видела в Шотландии. Виареджо был совсем не красив. Мрачный и серый, он напоминал мокрый зимний носок. Как же мама могла оставить зеленый уютный монастырь ради такого унылого места?