Чтение онлайн

– Это из-за того, что рожу мальчика. Вот только не знаю от кого, – вздыхает Розмари.

– Понятно.

Нарисуй мне верность. Нарисуй мне измену. Сжечь картины мало. Сжечь кисти. Сжечь свои собственные руки и выколоть глаза.

– От этого не сбежать, – говорит Розмари и смотрит на единственный холст у окна, где запечатлена девушка с рыжими волосами, карими глазами, белой кожей и маленькой грудью. – А она красивая.

Художник смотрит на холст. Розмари говорит, что Ван Гог был самым никчемным художником при жизни, но после смерти его картину продали за 82 с половиной миллиона долларов. Еще она говорит, что Ван Гог был полным психом, и как-то подозрительно смотрит на художника.

– Я не псих, – говорит художник.

– Я вижу. – Розмари снова смотрит на холст. – Ты просто влюблен, – она улыбается. Ханна тоже много улыбается. – Не верь женщинам, – советует Розмари, затем спрашивает художника о его соседе.

– Ему девятнадцать лет.

– Мне сказали, у него богатые родители.

– От денег одни проблемы.

– Не будь идиотом. Счастье нынче дорого стоит. – Розмари смотрит на холст с рыжеволосой девушкой. – Сколько она платит тебе за работу?

Художник молчит. Розмари смеется.

– Давно ты с ней спишь?

– Твой первый муж Серджио ее знает.

– Этот невротик? – Розмари смеется громче и говорит, что он ходил в клинику, чтобы стереть воспоминания о ней. – Нарисуй мне смысл. Нарисуй мне логику.

– Нарисуй мне истину, – передразнивает художник. – Нарисуй мне правду.

– Думай, что рисуешь, – говорит Розмари, став вдруг серьезной. Этот холст с рыжеволосой девушкой не дает ей покоя. – Можно я останусь у тебя, когда ты уйдешь?

– Нет.

– Да ты не бойся, я ничего не украду. Я только спасу тебе жизнь, уничтожив эту дурацкую картину! Спасу жизнь тебе. Спасу ей!

Розмари спрашивает, как художник называет Ханну, когда хочет приласкать, с каким животным ассоциирует ее?

– А она тебя? – Розмари затягивается сигаретой. Ее руки дрожат. – То, как вы нас называете, – это не наша индивидуальность. Это ваша индивидуальность. То, как мы называем вас, – это не ваша индивидуальность. Это наша индивидуальность. Мы окружены тысячами мишек, зайчиков, хорьков и котиков. И все мы боремся за свое маленькое счастье в этом диком зоопарке. Бежим вприпрыжку к лучшей жизни. Выходим через черный ход. Прячемся в подворотнях. Кто-то женился. Ай-я-яй. Кто-то развелся. Ай-я-яй. Дети рождаются и умирают. Люди сходятся и разбегаются. Любовный каннибализм. Все мы пушечное мясо, рвущееся под залпами собственных артиллерийских орудий. Безумен весь мир, кроме нас. Здоров весь мир, кроме нас. Инсайда не будет…

Вспышка…

Дюваль. Клиника. Новые воспоминания. И новая Розмари. Дед Розмари, благодарный Дювалю и почему-то благодарный художнику. Они вылечили его внучку. Они почти убедили ее сделать лоботомию.

– Дети – это бриллианты жизни, – говорит новая Розмари. – Нарисуй детей.

– Нет уж, – говорит художник.

Дед Розмари преподает в местной школе один раз в неделю, и Розмари говорит, что может взять у него ключи от класса, где она училась.

– Ненавижу это место, – говорит художник.

Его нервируют рисунки школьников. Их наскальная живопись, художество, искусство. В каждом классе есть парта, рисункам которой можно посвятить не одну книгу психологии – миллионы знаков о причинах и следствиях.

– У нас есть два часа, – говорит Розмари и грызет губу. Она садится на учительский стол и говорит, что у нее богатое воображение. – Можешь представить свой класс, если хочешь.

– Не хочу.

– А я хочу. – Розмари обнимает художника и трется о его шею. – Я помню, кто сидел на первой парте, – шепчет она.

Затем называет имена, фамилии, какие-то подробности о карандашах, ластиках… Подробности, которые прежняя Розмари никогда не помнила, никогда не знала. Но прежней Розмари больше нет. Ее стерли, уничтожили, а затем записали заново. Все знают об этом, кроме самой Розмари.

– Это было прекрасно, – улыбается она художнику, но он не видит этой улыбки – нашел цветные мелки и рисует на классной доске. – Нужно будет как-нибудь повторить.

– Да, – монотонно соглашается художник.

– Да, – с придыханием повторяет Розмари.

Она поднимается со стола. Стоит, прижимаясь руками к доске, и тихо постанывает. Ее ладони размазывают крылья созданной художником птицы.

– Меня нечасто вызывали к доске, – шепчет Розмари.

– Да, – художник пытается вернуть птице стертые крылья.

– Я всегда была такой скромницей…

«Нет. Птица уже не получится», – думает художник.

– Глубже. Глубже. Глубже, – просит Розмари.

Она расстегивает кофту. Правый сосок никогда не твердеет. Художник знает об этом. Не твердел у старой Розмари. Не твердеет у новой. Значит, что-то осталось прежним.

– Глубже. – Мокрая ладонь лишает птицу головы. – Еще. Еще.

Художник прижимает Розмари к доске.

– Жестче, – шепчет она. – Жестче.

Потная грудь оставляет на туловище птицы два больших глаза. Их безумный мультяшный взгляд пялится куда-то вглубь класса. «Нет, правый никогда не твердеет», – думает художник.

– Глубже. Ах. Жестче. Ох. – Розмари обмякает и растекается. – Ты такой извращенец.

Художник кивает и снова начинает рисовать, оживляя видения, иногда приходящие к нему. Цветные мелки ползут по черной поверхности доски. Появляется гигантский шпиль, возвышающийся в центре города, где раньше находился замок лорда Бондье. Но на рисунке замок лежит в руинах, как и весь город.

– Это что? – спрашивает Розмари. – Ты так показываешь свою мужскую силу?

– Это то, что происходит в нашем городе на самом деле. Думаю, если убрать иллюзии, созданные для нас в замке, то реальность будет выглядеть примерно так.

– А где же мы?

– Мы? Мы где-то там, в руинах…

Вспышка…

Гардения, ваниль, флердоранж. Нарисуй мне свою девушку. Нарисуй мне ее запах.

– Ты, мать твою, мечтатель! – качает головой Дюваль. Он показывает художнику прокушенную губу и говорит, что это сделала Брина. – Вот это по-настоящему. – Он рассказывает о девушке с работы, которая тушила об него сигареты. – Вот что такое реальность. Понимаешь?

– Да, – говорит художник. – Наверное.

– Что наверное?

– Наверное, понимаю.

– А я нет, – признается Дюваль.

– И это я тоже понимаю.

Художник достает измятый листок, на котором гигантский шпиль возвышается над руинами города, и показывает Дювалю.

– Это что? – спрашивает Дюваль.

– Это наша жизнь. Думаю, что в замке есть какой-то генератор, отвечающий за большую часть того, что мы видим, того, что мы чувствуем, того, что мы помним…

– Сначала рухнувшее небо и кибермертвецы, теперь это? Что дальше? – смеется Дюваль.