Чтение онлайн

Вспышка…

Строительство стены. Внутренний город. Новые классы. Новые друзья. Лишь старая школа. Но школу перестроили, и ее не узнать. Улица, где стоит дом художника. Дом соседей, к которым в гости раз в неделю приходит девочка из внешнего города. Ее зовут София. У нее татуировка на плече и желтые пальцы, потому что она слишком много курит. О ней говорят, что, несмотря на свой ранний возраст, она уже принимает участие в ночных вудуистических сантериях внешнего города. Она подходит к художнику и говорит, что знает о его голограммах и рисунках. Говорит, что у них во внешнем городе есть хижина-хунфор, которую нужно разрисовать, чтобы духи лоа охотнее приходили ночами во время сантерий.

– Ты знаешь, что такое ночные сантерии? – спрашивает София. Она красит губы в черный цвет и целует художника взасос. – Ты сделаешь это для меня? – спрашивает она и стирает с лица художника свою помаду.

Они покидают внутренний город. Идут в хунфор внешнего города.

– Нарисуй мне апокалипсис, – говорит София. – Нарисуй мне секс. Нарисуй духов и рождение ребенка.

– Я никогда не видел, как рождаются дети, – признается художник.

– Почитай книжки, – советует София и добавляет, что хочет, чтобы у ребенка было ее лицо. Художник обещает подумать, а она снова целует его в губы и снова стирает с его лица свою черную помаду.

Он приходит к ней по выходным. Ему нравится рисовать. Он экспериментирует. Он говорит об этом Софии.

– Поэкспериментируй со мной, – говорит София. Художник спрашивает, чего она хочет.

– Нарисуй меня без одежды.

– Я никогда… – начинает было художник, но София целует его, заставляя заткнуться. – Не рисовал без одежды с натуры, – растерянно заканчивает фразу художник, вытирая губы.

– Научишься…

Вспышка…

Кладбище. Похороны отца художника.

– Ты правда принимал участие в ночных сантериях внешнего города? – спрашивает Розмари.

Художник смотрит на урну с прахом отца, которого он никогда не любил. Розмари отводит его в сторону и говорит о дружбе, просит, чтобы он думал в следующий раз, что делает.

– Я просто разрисовывал хунфор, – ворчит художник.

Дед Розмари машет рукой.

– Нечего с ним стоять! – кричит он.

– Пошел ты! – говорит Розмари деду. – Пошел ты! – говорит Розмари художнику…

Вспышка…

Детство в прошлом. Бирс видит Дюваля, который приходит, как всегда, ночью и рассказывает художнику о своей работе, рассказывает о женщине по имени Далила. Он встречается с ней так же ночами, как и с художником. Он говорит, что она старше его и у нее есть ребенок. Говорит, что иногда ему кажется, будто она относится к нему, как мать относится к своему нерадивому сыну. Затем он вспоминает Брину, говорит, что звонил ей.

– Правда, с ней мне кажется, что я отец, а она моя нерадивая дочь. – Дюваль пытается подсчитать, на сколько лет он ее старшее. – И она совсем не хочет делать то, что обещала тебе за портрет маслом, – говорит он в какой-то прострации.

– Может быть, потому что знает, что ты не нарисуешь ее маслом? – спрашивает художник.

– Может быть, – говорит Дюваль. – Хотя вряд ли, – он хмурится, вспоминает других женщин. Особенно женщин из внешнего города. – Там все намного проще.

Он рассказывает о Мейкне: как стирал ей воспоминания.

– Сотри лучше воспоминания себе, – советует художник.

– Может быть, и сотру, – пожимает плечами Дюваль. – Или уже стирал, но не помню… Не знаю… – он смотрит на соседский дом, спрашивает художника о девушке-счетоводе. – Похожа она на ту рыжую, которую ты рисуешь?

– На Ханну?

– Да.

– Не похожа.

– А Брина?

– Брина пустое место.

– Да, – говорит Дюваль. – То есть нет, – он снова хмурится, снова вспоминает соседку художника, работающую счетоводом. – Нужно будет с ней встретиться, – говорит Дюваль.

Художник пожимает плечами. Дюваль с детским азартом рассказывает о коллеге по работе.

– Но с ней мне не светит, – он тяжело вздыхает и говорит, что все равно не оставит своих попыток.

– Людям свойственно тянуться за тем, чего они не могут достать, – цитирует Браунинга художник.

– Да, – кивает Дюваль. – То есть нет. Я мог бы достать.

Минута молчания.

– Так как насчет Ханны?

– Что насчет Ханны? – спрашивает художник.

Еще одна минута молчания. Холодает. Ночь слишком долгая. Дюваль уходит.

Художник рисует Далилу. Ту самую Далилу, которая старше Дюваля на добрый десяток лет. Художник рисует Дюваля. Муж и жена. Мать и сын.

– Зачем ты рисуешь все это? – слышит художник призрачный голос Дюваля. Голос, которого нет. Дюваль давно спит.

– К черту! – ворчит художник.

Он выключает свет и рисует почти на ощупь… Радость и грусть. Желание и терпимость. Молодость и старость. Вечность и мгновение. Ожидание и разочарование…

– Всякое животное печалится после соития, – говорит он Дювалю при следующей встрече.

– Сожги это, – говорит Дюваль.

Он смотрит на рисунок художника. Девушка без лица. Художник уничтожил его затиркой. Лицо Ханны. Почему Ханны? Черт! Художник пытался исправить его всю ночь. Нарисуй мне любовь. Нарисуй ненависть. Нарисуй вечность. Нарисуй мгновение. Живой таракан, проползая по незаконченной картине, приклеился к полотну, и теперь у сказочной принцессы вылезает изо рта эта обыденная тварь. Нарисуй мне нежность. Нарисуй страсть.

– Нарисуй натюрморт, – говорит Дюваль.

– Какой натюрморт?

Художник не рисует натюрморты. Он вообще ничего не рисует. Холсты горят. Дым едкий. Языки пламени сжирают свинец и переливаются яркими цветами. Он должен что-то чувствовать, но он не чувствует ничего…

– Зачем тебе это? – Розмари деловито расхаживает по квартире.

Мольберты пусты. Краски убраны. Она курит, стряхивая пепел на пол. На ней надета широкая кофта, но живот слишком большой, чтобы скрыть его. «Уже второй», – думает художник. Или третий? А у Ханны нет детей. Неверная жена. Он помнит, как она смеется. Смех нельзя нарисовать.

– Налей мне кофе, – щелкает пальцами Розмари.

– Кофеварка на кухне, – говорит художник.

Ханна не пьет кофе. Если только растворимый, да и то пол-ложки и три сахара. Розмари пьет несладкий. Она закуривает еще одну сигарету.

– Хочешь потрогать, как лягается? – спрашивает она, прикладывая руки к животу.

Художник качает головой, но Розмари все равно поднимает кофту и показывает ему живот.

– Да. Лягается, – художник смотрит на дорожку волос, поднимающуюся из-под резинки спортивных штанов к пупку.