Чтение онлайн

Вспышка… Патологоанатом собирается на работу. На анатомическом столе лежит трупик новорожденного ребенка. Патологоанатом закрепляет в изголовье светильник. Такой же, как тот, что на столе его дочери. Он берет ножницы с изогнутыми под углом браншами. Кхык. И череп вскрыт. Затем он делает разрез на расстоянии двух сантиметров от пупка, ориентируясь на центр пупартовой связки и, образуя треугольник, делает мазки для бактериологического и гистологического анализа.

В морге холодно и тихо. Его ассистентка что-то пишет. В этот самый момент и случается то, о чем впоследствии будут болтать как о чудесном воскрешении. Живой труп. И вовсе не один из тех живых трупов, которых пожарные искали в сгоревшем доме всю ночь, а утром они сами пришли с жутким похмельем. Не один из тех трупиков детей на Ближнем Востоке – грандиозная постановка, за которую Лафтерис Пит получил премию агентства «AP». Не один из тех трупов в массовой культуре, расхаживающих по улицам и старым домам в кинофильмах, литературных произведениях и компьютерных играх. И уж точно не из тех, что внезапно ожили на одной из корпоративных вечеринок и запели «Happy birthday», а остальные сотрудники, еще не оправившиеся от пережитого шока, не очень бодро, но дружно подхватили поздравительную песню.

Это был труп мужчины лет сорока. Его грудная клетка была зашита, части черепа скреплены степлером. Люди говорили, что он смотрел на ассистента патологоанатома и пытался разлепить зашитые губы, желая что-то сказать. Люди говорили, что он вышел на улицу, увидел солнечный свет и умер. Говорили, что ассистентка пустила струю, патологоанатом отрезал с испугу трупику ребенка голову, а семья восставшего трупа отказывается теперь хоронить его. Ужас и смехотерапия. Каждый мог найти что-то свое. Но находились и те, кто говорил, что труп сорокалетнего мужчины выкрали из морга подростки, пока патологоанатом и его ассистентка ублажали друг друга в соседней комнате. Говорили все, кроме патологоанатома и его ассистентки. Ни он, ни она не помнили, как проводили вскрытие этого трупа. Ни он, ни она не могли найти разумного объяснения и не знали, куда делся труп, когда вся эта история закончилась.

– Может быть, он снова ушел? – сказала ассистентка, вспоминая безголового петуха старухи Мамбо.

– Куда ушел? – спросил патологоанатом, глядя в пустой холодильник.

– Куда-нибудь, – пожала плечами ассистентка, помолчала пару минут и предложила отправиться в клинику, где стирают воспоминания, чтобы избавиться от этого кошмара…

Вспышка…

Поздний вечер. Ханна. Ужин на двоих. Пара оргазмов. Пара сигарет.

– Если я дам тебе отдохнуть, ты сможешь еще раз?

– Нет.

– Мой муж тоже не мог.

– Я знаю. Я видел это в твоих воспоминаниях. – Бирс выпускает к потолку струю синего дыма, спрашивает о художнике.

– У отца нет его воспоминаний, – говорит Ханна.

– Почему?

– Я думаю, потому что художник никогда не стирал себе воспоминания.

– Тогда познакомь меня с ним.

– Он не будет мне рад. – Ханна затягивается сигаретой, спрашивает, как долго Бирс собирается продолжать свои поиски. – Ты ведь не знаешь, что ищешь. Где гарантия, что после художника ты не захочешь встретиться с кем-то еще?

– Ты не хочешь, чтобы я работал над этой статьей?

– Я не хочу, чтобы ты уходил.

– Я останусь до утра.

– Я имею в виду другое. – Ханна заглядывает Бирсу в глаза, говорит, что он нравится ей как мужчина, но ей не нравится то, чем он занимается и что исследует. – Я не понимаю этого. Даже ради статьи. Писать можно и о чем-то другом.

– Ты боишься?

– Нет, – Ханна улыбается. – Просто мне кажется, что ты меня используешь.

– Ты видела мои воспоминания.

– Я могла что-то упустить. Могла что-то не понять… – на ее губах застывшая улыбка. – Иногда все бывает так сложно. Особенно с мужчинами.

– Художник тоже был сложным?

– Скорее странным, – Ханна хмурится. – Если я познакомлю тебя с ним, что будет после между нами? Как сильно все изменится?

– Почему ты думаешь, что должно что-то измениться?

– Не знаю. Всегда что-то меняется. Через день, через месяц, через год. Со всеми, – она мрачнеет, тушит сигарету, поворачивается на бок и, засыпая, обещает, что завтра вечером познакомит Бирса с художником. – Если это так для тебя важно, – говорит Ханна. Она ждет, что Бирс возразит, но он молчит.

Утро. Завтрак в доме Ханны. Рабочий день. Брина. Обед в одиночестве. Затянувшийся ремонт печатного станка. Вечер. Ханна. Трущобы внутреннего города. Дом художника. Стук в дверь. Приветствия. Смущенные взгляды.

– Ну, я, пожалуй, пойду, – говорит Ханна. Художник смотрит на нее, и Бирсу достаточно этого взгляда, чтобы понять – этот неудачник все еще влюблен в Ханну.

Он вспоминает картину с Ханной, которую видел во время переносов сознания – сначала глазами Брины, затем самой Ханны. Почему тогда дом художника представлялся ему другим? Светлым, чистым, почти воздушным. А в действительности это лишь убогое нагромождение камня и стекла. Неужели художник не мог построить ничего лучше? Даже здесь, в этом не самом благополучном квартале внутреннего города. Воспоминания оживают. В особенности воспоминания Ханны, которые видел Бирс. Ее чувства, переживания – рваные, непоследовательные всплески. Бирс смотрит, как Ханна уходит. Художник провожает ее взглядом.

– Кажется, у вас есть что сказать друг другу, – говорит художнику Бирс и пытается разобраться в воспоминаниях Ханны, которые видел, чтобы понять, переспали они с художником до того, как он нарисовал ее маслом, или после. Бирс хмурится, и в голове появляется новая мысль: «А что если у них вообще не было секса?»

– Тебе нужна картина? – спрашивает художник.

– Мне нужны воспоминания. – Бирс проходит в жилую комнату. Художник не возражает.

Он чуть выше среднего роста, худощав. У него длинные волосы и резкие, словно вырубленные из камня, черты лица. Бирс думает, что в чужих воспоминаниях художник почему-то выглядит немного другим, словно на его облик влияла чья-то субъективность.

Бирс проходит в центр комнаты, оглядывается. Мольберт у окна пуст. На других шести незаконченные картины: грубые, неудачные, бесчувственные. Большие окна открыты, но запах художественных красок уже пропитал этот маленький, замкнутый мир.

– А где картина с Ханной? – спрашивает Бирс. Художник смотрит на него и молчит. – Я бы хотел посмотреть на нее. – Бирс подходит к дивану. – Она позировала здесь, верно?

– Ты видел ее воспоминания?

– А ты нет?

– Это было давно.

– Но было, – Бирс улыбается и начинает рассказывать о внешнем городе, о забытых друзьях художника. – Адио. Эну.

– Я их почти не помню.

– Но они часть твоей жизни. Ты часть их жизни. – Бирс просит его нарисовать старых друзей. Художник смотрит на него как на идиота, но от денег не отказывается. – Можешь сделать карандашом, – говорит Бирс. – Можешь сделать небрежно. Так, чтобы не возникало сомнений – человек дошел до грани.

– Твои деньги, – сдается художник.

Он берет чистый лист бумаги и планшет, берет карандаш, хмурится, заглядывая в свое далекое прошлое, делает первые штрихи, наброски. Линии кажутся Бирсу совершенно бессмысленными.

– Нарисуй мне отчаяние, – говорит он. Художник кивает. – Нарисуй бой барабанов.

Бирс садится в старое потрепанное кресло, просит художника нарисовать надежды и страхи. Художник кивает. Ему плевать. Он уже нарисовал в своей жизни все, что мог. Все остальное он рисует за деньги.

– Расскажи мне про Ханну, – просит Бирс, неожиданно становясь серьезным.

– Ты хочешь, чтобы я рисовал или рассказывал? – спрашивает художник.

– А сколько будет стоить рассказ? – спрашивает Бирс.