Чтение онлайн

Подруги, едва пережившие атаку официальных инстанций, собрались на свой женсовет! Так их в шутку называли мужья. А дамы и не спорили! Чего спорить, когда все так и есть! Одна голова хорошо, а три лучше!

Вот и сейчас Ленка Чибис, Даша Раскова и Марийка Соколовская, решили, что у них недостаточно входящих данных для того, чтобы понять мотивы учительницы!

В том, что все затеяла именно эта манерная дамочка, женщины не сомневались. Ну и в процессе разговора вспомнили, что чаще всего эта странная работница органов образования посещала именно Аню Кошкину – молоденькую мать аж четырех детей.

Ленка Чибис, которая всегда отличалась воинственным нравом и прямотой характера, нависала над Анькой уперев руки в бока. Нет. Это была не поза сахарницы! Это была поза нападающего в регби. Наверное. Анька точно не знала, но предполагала что-то такое.

– Ань, давай во всех подробностях, что она тебе о себе рассказывала? – попробовала подбодрить подругу и почти коллегу Дарья Сергеевна.

Она часто приводила свой детский сад в контактный зоопарк, за которым присматривала Анька и Кирилл. Любила она кошек. Не тех, что Кошкины, а тех, что с хвостами и усами. Собственно говоря, этот контактный зоопарк и создавался ради Дашиных кошек. Но говорили женщины сейчас не об этом.

– Девчат, да ничего практически, – приложила руки к груди испуганная Кошкина, – У нее одна шарманка: «мужики все скоты, а мы бабоньки мучаемся, вместо того, чтобы хорошо жить детей нарожали и в рабстве!»

– Вот да! – кивнула Марийка, – Мне тоже самое пела!

– А ты ей что? – проигнорировав Марийку уточнила у Аньки Дарья.

– Ну что, что я детей своих люблю, что они у меня все долгожданные, – нахохлилась та, – Я ж и правда люблю! – почти выкрикнула.

– Да мы что, против? – усмехнулась Ленка, – Мы то знаем!

Кошкины в деревне были семьей знаменитой.

Добрый и простоватый Киря, очень красивая, но совершенно бесхитростная Анька. У них было четверо детей. Случайно. Почти как у Никитича. Младшие – близнецы.

История о том, как Киря чуть не сгубил себя, пытаясь «обеспечить» семью, и как потом всю деревню спасала их от беды, стала частью местного фольклора.

И именно после этого они стали смотрителями Кошкиного Дома. Сейчас это уже был полноценный контактный зоопарк с породистыми курочками, козочками и даже привезенным с Краснодарского края пони, но это совсем другая история.

В общем, о том, что Кошкины ради своих детей готовы на все, в деревне знал каждый. Кроме новой учительницы.

– А она мне такая, – вдруг возмутилась Анька, – «Со мной, милочка, ты можешь быть откровенной! Я ни в какую опеку не заявлю!» И так мерзко хихикала!

– Опека, – задумчиво произнесла Марийка, – У нее явно есть свои люди в опеке!

– Вопрос «Зачем»? – тихо отозвалась Даша.

И в старом домишке Марийки, который теперь был местом притяжения всей деревенской ребятни и бродячих животных, повисла тяжелая тишина. Было слышно, как шершавым языком вылизываются кошки, как сопят и фыркают морские свинки, как жуют кролики… Хотя, как жуют кролики было слышно абсолютно всегда.

– Девки, она детей отбирает! – выпалила Ленка, – Не могу объяснить как, но я прям вижу, что она детей неблагополучных выискивает!

Женщины поежились, словно от холода. Две из них прижали по крепче к себе младенцев, которых держали на руках.

– Очень серьезное обвинение, – все также тихо произнесла Даша, которая, впрочем, с Ленкой спорить не собиралась.

– А откуда она вообще в нашей деревне взялась? – прищурилась Марийка.

– Мне кажется, – Дарья Сергеевна Раскова встала, гордо подняла подбородок, расправила плечи, – Что самое время это выяснить.

.

В это самое время, пока в деревне зрел женский бунт, муж Марийки, Соколовский Андрей Никитич, стоял в полумраке душной заставленной лавки в одном из арбатских переулков. Воздух здесь был густым и сложным, как хороший парфюм: пыль столетий, воск для полировки красного дерева и едкий пот трусливого хозяина заведения.

Сам Никитич, несмотря на гражданский пиджак, стоял с видом видавшего виды налетчика с Большой Дмитровки. Его поза: широко расставленные ноги, привычно засунутые в карманы руки, всё говорило о том, что он здесь хозяин положения. Майор смотрел на плешивенького, дрожащего толстячка не свысока, а как бы немного сбоку, оценивающе, будто все знал заранее. Хотя один вопрос у него все же был:

– А если найду?

В этом восклицании было все и сразу. И недоверие, и угроза, и призыв к сотрудничеству.

– Да откуда? Откуда у меня текстиль! Я же всегда работал только с мебелью! – заламывал руки толстячок, сильно картавя от волнения.

– Еще книгами, – скучающим голосом добавил стоявший тут же Евген.

– И фарфором, – кивнул словно сам себе Никитич.

– Ой, ну было-то раз, случайно! – заохал картавый, заламывая руки с таким драматизмом, будто играл в любительском театре.

– Три полноценных эпизода, – не повышая тона, уточнил Евген, наконец оторвавшись от созерцания старинного секретера.

Перевел спокойный, безэмоциональный взгляд на толстяка.

– Первый по статье 190. УК РСФСР. Или вы предпочитаете новую редакцию?

– Кажется, в последний раз тебе условно дали? – Никитич сделал шаг вперед, в недра магазина, заставляя хозяина попятиться. – Срок же еще не погашен? А тут такое… Старинный текстиль. Явно очень ценный. Это уже совсем другие песни.

Майор уверенно продвигался вглубь лавки, где пахло нафталином и тайной.

– Женьк, пойдем, посмотрим на мебель! – бросил он через плечо, и на его лице вдруг появилась широкая, почти естественная ухмылка. – Может, женам креслица присмотрим! В деревне им скучно, пусть порадуются.

Этот внезапный переход с угрозы на бытовой тон был страшнее прямых угроз.

– Мосю! – с отчаянием заголосил хозяин магазинчика, словно выкладывая последний козырь. – Спросите лучше Мосю! Он тот, кто вам нужен!

Никитич замер, медленно обернулся. Его брови поползли вверх.

– Кого?

– Моисеев. Илья Николаевич, – еле слышно, почти шепотом, словно немедленно пожалев о сказанном, уточнил толстяк. – Атрибутикой… древних славян и варягов он занимается.

– Че-то я никогда о таком эксперте не слышал, – нахмурился майор, но в его глазах мелькнул острый, охотничий интерес.

– А он тихо занимается! – выпалил антиквар, уже почти обиженно, надув губы, как капризный ребенок. – Очень тихо!