Дочь реки
Шрифт:
— Что ты сказала ей? — Рарог чуть резковато дернул женщину к себе, начиная злиться.
Теперь хотелось закончить со всем поскорей и вновь вернуться в привычную ватагу, где нет других тревог, кроме собственной жизни и добытка. Где никто душу на части не рвет, не режет взор манящей наружностью и теплой близостью, в которую хочется словно в омут рухнуть.
— Сказала, что не видела тебя уже давно, — едва слышно проговорила женщина, цепляясь пальчиками за ладони, которыми он поглаживал ее бедра. — Что тоже тревожусь. Но не знаю, где ты.
Милонега передернула плечиками — думается, нарочно плавно — и волосы ее расползлись в стороны, блеснув в свете лучины серебряной плавью. Рарог вздохнул рвано, развел ее округлые колени шире, открывая перед собой — и женщина с готовностью уперлась ладонями в лавку позади себя, откинулась назад, приглашая прильнуть поцелуем к белой шее или налитой груди.
— Ты много обо мне не говори, — предупредил Рарог напоследок. — Даже ей. Я сам туда наведаюсь нынче.
Толкнулся бедрами вперед, погружаясь в теплую влагу ее тела. Обхватил за талию, удерживая, звеня внутренне от нарастающих с каждым движением стонов Милонеги. Он брал ее быстро, яростно, силясь сбросить еще не совсем прошедшее напряжение. Пот прозрачными каплями падал на живот женщины, на мерно покачивающуюся грудь, и как будто легче становилось, словно забирал он с собой наросшую на душе тяжесть.
Когда Милонега замерла, прижатая к лавке расслабленным телом Рарога, день уж отгорел, в маленькое окошко сенцов лился теплый свет вечерней зари. Пора возвращаться.
— Как же хорошо с тобой, Измир… Когда я увижу тебя снова? — прошептала женщина, гладя кончиками пальцев его влажную спину.
— Я не знаю, Нега, — честно ответил Рарог.
Теперь он не мог сказать, придет ли сюда еще раз.
Глава 12
Скоро понесся нарочный до Веривеча, где был стан Уннара Ярдарсона. Пути туда было не больше трех дней верхом, да, коли быстро ехать, и того меньше. Только сын ярла без части своего хирда, мужей самых ему ближних, по землям княжества не ездил. Все ж чужаки они здесь. И как ни терпели их во всех весях и городах, не зная точно, виноваты ли в том, что русины то и дело по рекам на лодьях ходят, а все равно без любви особой встречали. Понимали, что люди Ярдара Медного — не купцы, которые только на несколько дней появляются то тут, тот там на пути к югу — а значит, ожидать от них можно чего угодно.
Потому Уннар Ярдарсон добирался до Белого Дола не так быстро, как, верно, хотелось князю. Но все ж не так долго ехал, как хотелось Беляне. Княжна и деть себя куда — не знала. И с каждым днем словно гасла, даже волосы ее теплого пшеничного цвета тускнели. Зеленые глаза словно топью болотной обращались. Может, Гроза больше выдумывала себе, может, все эти перемены только чудились ей, а подругу было нестерпимо жаль. И она захотела даже отправить какую весточку возлюбленному Беляны — Долесскому княжичу Любору, но не могла придумать, как это сделать так, чтобы не стало вмиг известно отцу или — чего хуже
— князю. Ведь оба теперь надзирали над дочерьми так строго, словно опасались, что те птицами обратятся и выпорхнут прочь из острога в самое небо, где не удержишь, не поймаешь.
И совсем тоскливо стало, как, отгостив свое, засобирался из Белого Дола Домаслав с обещанием, что на Купалу обязательно вернется, а там уж со сватовством, все как положено и предками завещано.
Перед тем, как до Ждимирича отправляться, он пригласил Грозу прогуляться по берегу. Она и не хотела соглашаться, да хитрый парень позвал ее при отце, а тот таким взглядом обжег, что отказаться никак нельзя. Вот и пошли они прочь из острога, как внутренне Гроза ни сопротивлялась. Сварожий чертог нынче радовал глаз золотистой лазурью. И тепло перетекало над землей, в конце цветеня еще не слишком нахальное, навязчивое: то окутает плечи, то развеется мимолетным студеным ветром. И хорошо так гулять — за стеной острога да мимо веси — по тихому берегу, куда женщины даже белье не носят полоскать. И ребятня не забегает втайне от родителей.
Тихо шелестел молодой рогоз у границы воды. Пахло ландышами: свежо и пьяно одновременно. To и дело мелькали среди травы в сырых овражках и ямках жемчужные россыпи их цветков. Гроза и Домаслав молчали долго, будто слова подбирали, которые можно было бы друг другу напоследок сказать. После принялись вспоминать, как хорошо было тогда в Ждимириче недалеко друг от друга жить. Как бегали они на равных по дворам, улицам и в окрестностях всех, куда ноги доносили, несмотря на упреждения старших. И как было бездумно тогда, легко, ничто не давило на голову, ничто не отравляло жизни.
И мало-помалу разговор завязался о другом, о грядущем. И Гроза как будто даже представлять себе стала, что было бы, родись она девицей обычной, никакой особой кровью не наделенной. Подумалось вдруг, что тогда ее жизнь сейчас была бы другой: не знала бы она ни Беляны, может — разве что самую малость. Не встретила бы близко Владивоя, а уж Рарога — и подавно. Кажется, и радоваться бы многому из того, а отчего-то не радовалось. Она не знала теперь другой судьбы — отдельно ото всех них. Даже от находника, которого вспоминала, признаться, каждый день. Особенно под вечер: отчего-то закат, то ясный, разлитый по окоему золотом или чермным полотном, то хмурый, рассеянный среди кудлатых облаков, непременно напоминал ей о Рароге. Может, потому что тех закатов она, будучи невольной частью его ватаги несколько дней, навидалась хоть и немного, но были они все один ярче другого и так ясно отпечатались в памяти, пронизанные теплом костров, что век проживи — не забудешь.
Домаслав попытался поцеловать Грозу напоследок, как собрались они уж возвращаться — да она не далась. Не стала яро отталкивать или браниться на него за наглость. Просто одного взгляда хватило, чтобы парень понял все, что в него было вложено. Странно так: с некоторыми людьми столько слов тратишь, все говоришь-говоришь о чем-то понятном, очевидном — а они и не слышат будто. To ли не хотят, то ли и правда к тому не способны, ослепленные своими же страстями и желаниями. А другим ничего не скажешь — и они разумеют все и даже, может, больше. Ни в чем не винят, не хранят обид за неоправданные чаяния. Может, потому что и не было у них особых чаяний? Вот, как у Домаслава, который вряд ли считал, что желанная невеста думает о нем так же много, как он о ней.
И отчего-то жаль становилось: что такой жених достался ей, Грозе. Той, которая его и не заслуживает, а пуще того — погубить может. Но она все ж решилась обратиться к нему с просьбой, особо не думая о том, что он может и отказаться, потому как дело это хоть и не опасное, а грозящее еще большее напряжение между ним и князем натянуть, коли тот прознает.
— Скажи, Домаслав, — осторожно проговорила Гроза, нарочно удерживая еще руку в ладони парня уж после того, как попытка поцелуя не удалась. — Ты можешь весточку одну передать в Долесск?
Домаслав хоть и удивился заметно, но пока ничего не стал возражать: только кивнул. И хоть от Ждимирича до Долесска путь неблизкий, а донести весть можно, коли пожелать. А уж за ним никто не наблюдает, никто неволить не станет.
— Передать могу, только зачем тебе то надо, Гроза? — он пытливо посмотрел в глаза.
— To не мне надо, — она вздохнула и невольно глянула в сторону острога. — Просто найди человека, что мог бы передать княжичу Любору, что Беляну скоро Уннар Ярдарсон заберет. И что поедем мы дорогой до Дривны. А там уж через пролив до Стонфанга княжна отправится только с людьми Уннара.
— Нужно ли? — усомнился Домаслав. Как ни мало он благоразумия проявил, когда, несмотря ни на что, решил Грозу в жены взять, а вот теперь отлилось оно сторицей. — О Беляне и без того сейчас много болтают. Уж назнались люди о ее бегах. Да и не успеет княжич-то…
— Ты просто передай!
Гроза уцепилась за оба его запястья. Сжала умоляюще — и парень цыкнул тихо, усмехаясь с видом таким, будто ни в чем отказать ей не мог.
— Хорошо. Я попытаюсь.
На том и разошлись покамест. Домаслав — с ожиданием скорой встречи вновь. Гроза — с надеждой на то, что за то время, что он будет вдали от нее, удастся все ж оградить его от еще большей западни, в какую он мог попасть, сам того не ведая.