Чтение онлайн

И если бы он пытался вот так вот, оговаривая себя, перевалить всю вину на отца. Но он же говорит ровно то и так, как думает!

– Кларисса, душа моя, я рассказываю лишь о том, что делал сам и вполне в здравом уме!
– возопил скориец.
– Я подвигнул отца к устройству заговора. Я навел его на мысль связаться с "заветниками". Я принимал участие в подготовке хлебного бунта, я позволил случиться казням и войне на севере. Отец ухитрился даже организовать покушение на герцога Гоэллона, к счастью, оно не удалось - но вовсе не моими трудами. Ничего не случилось бы, распорядись я полученным знанием разумно. Я не помешал происходящему...
– О, да, и собор, где проводилась коронация, он самолично развалил, не иначе...

Госпоже Эйма очень, очень хотелось спросить, на что был бы похож хлебный бунт, если бы гость не принимал в нем участия. Осталось бы от столицы что-то, кроме руин и выгоревшей плеши?

– Вы не дали заговорщикам оружие из того мира, вы так старательно арестовывали эллонских и алларских владетелей, что в Шеннору не попал почти никто, а тех, кто попал - выпустили. Выпустили и тех, кто был арестован по навету вашего батюшки. Верно?

– Да, разумеется - это все вело к распаду страны, а я счел это нежелательным. Мне нужна была единая, крепкая и готовая к тому, что последует за сменой богов Собрана.

– Почему Алессандр Гоэллон не был арестован вместе с Реми по обвинению в организации бунта?

– Отец это планировал, я был решительно против.

– Против взятия заложника из этого рода?! Руи был бы куда сговорчивее, не правда ли?

– Я не видел ни малейшей выгоды в том, что этот молодой человек попадет в руки "заветников", а он бы непременно к ним попал, пока отец был жив. Последовало бы жертвоприношение и явление Противостоящего. Мои планы выглядели иначе. Элграс - тот король, что меня вполне устраивает, а алларско-эллонской коалиции можно доверить исполнение моих замыслов. Начать реформы они не способны, но смогут их продолжить.

– Чума на вас, - вздохнула Кларисса.
– Вы безнадежны! Ладно, я уже усвоила, что вы все делали по своему желанию и для своей выгоды. Так что на самом деле произошло между вами и Реми?

Вопрос этот мог стоить жизни; но рискнуть стоило. Прошлые объяснения удовлетворили женщину лишь отчасти. Слишком разумно они звучали, к тому же герцог Скоринг тогда солгал; пусть в мелочи.

– Я попробовал с ним договориться. Он не стал слушать. Я не знал, что он... способен на такие вещи, пока не обнаружил себя за столом, выписывающим приказ об его освобождении. Дальнейшее...
– гость прикрыл ладонями лицо, и Кларисса недоверчиво уставилась на него, поигрывая кофейником. Что за драма, разыгранная дурным актером?!
– Я повел себя весьма постыдным образом. Мне показалось, что именно так он когда-то поступил и с моей сестрой, и с целым рядом других людей - глупость, конечно, но тогда я был уверен, что все сходится... Я приказал пытать его. Потом... потом мне было слишком сложно заставить себя думать о происшедшем. Мне следовало приказать позаботиться о его здоровье так, как положено, но только вспоминая об этом... идиоте, я хотел его попросту убить. Целую седмицу, проклятье... Я совершил то, на что не имел права, я рискнул жизнью ценного заложника, и только потому, что позволил себе примешать чувства к... к делу...

Мать, Воин и прочие боги, сущие на свете!..

Кларисса едва не выронила свое орудие допроса. Он не врал, не притворялся, это было отчетливо ясно, и от этой ясности хотелось закричать. Взрослый человек, которого большинство считало невероятным злодеем и расчетливым подлецом, закрывал лицо мелко дрожащими ладонями - словно новобранец, впервые убивший врага, словно ребенок, первый раз увидевший публичную казнь...

– Вам до того приходилось делать что-то подобное?
– женщина осторожно отвела его ладони от лица, но напрасно - глаза были прикрыты.

– Нет. И если бы не моя глупость... многократная. Я только потом понял, что испугал его. Он мне, собственно, ответил на вопрос, как ухитрился пропустить подготовку к хлебному бунту. И обозначил свое отношение к этому бруленскому юноше. Я слишком явно удивился...

– Довольно, - госпожа Эйма топнула ногой.
– Вы... вы просто невероятный какой-то человек! А с Араоном и Фелидой?

Спрашивать об этом было - словно лезть острым инструментом в рану, но иначе было нельзя.

– Еще два моих постыдных и непростительных поступка, - Скоринг поднял голову и наконец-то взглянул Клариссе в лицо. Кажется, "непростительный" нужно было понимать буквально: то, чему нет и не может быть прощения, и даже прости Араон - бывший регент сам себя не простит. За это и за все прочее.
– Из-за того, как я вел себя с Араоном, погибла герцогиня Алларэ - я своими руками подтолкнул его, но понял это только потом. С Фелидой я поступил слишком сурово, мне нужно было, чтобы она в неподходящий момент не начала упрямиться...

Великолепно, просто великолепно! Прямо-таки мирское воплощение Противостоящего!..

– Вы заставляете меня думать, что просто упиваетесь своими грехами, - Кларисса вдруг разозлилась.

– Я делал то, что хотел, прекрасно понимая, кому и сколько будет стоить удовлетворение моих желаний.

– Думаете, хоть кому-то легче от того, что вы не стремитесь оправдываться за то, что натворили? От вашего самобичевания и упоения своей невероятной подлостью ничего не исправится! Если вы надеетесь так же обойтись с господином регентом, совершить очередную ошибку и скорбно признать ее, лучше убирайтесь, пока я не позвала стражу!

– Госпожа моя, помилуйте!.. О чем вы говорите? Я просто честен перед собой и вами!

Какой дурак, какой невероятный дурак!.. Сколько лет он занимался только тем, что предотвращал беды, которые могли прийти извне мира - из-за богов и претендующих на небесные троны существ; изнутри - от его ополоумевшего отца, который перевернул все с ног на голову. Покойный казначей из всего, что узнал, захотел понять лишь одно: есть способ стать правителем даже не Собраны, а всего мира...

Дурость эта была женщине подозрительно знакома - герцог Гоэллон год за годом так же закрывал собой и страну, и династию, глава которой под конец дошел до того, что решился отправить его на заведомую смерть. До чего ж они были похожи - не в мелочах, в главном: в привычке называть действиями к своему удовольствию все то, что делалось дорогой ценой, и платили ее оба - собой.

– От вашей честности плакать хочется. Ладно, не мне вас судить, - вздохнула Кларисса.
– С чего вы решили, что должны вмешиваться сейчас?

– Я знаю, куда отправился герцог Гоэллон и знаю, что он задумал.

– От этого вашего будущего бога?

– Да!
– Скоринг вскинул голову, на щеках проступил румянец.
– Герцог задумал очень сложную вещь, сложную вообще, а сейчас - просто невыполнимую. Он понял, как избавиться от проклятья, но то, что он придумал, нужно было делать раньше. Сегодня это приведет к катастрофе...

– Герцогу Гоэллону неоднократно удавалось исполнить то, что всем казалось невыполнимым, - А ты сам, разве ты задумал что-то простое и ясное? Всего-то заменить одних богов на другого и попутно избавиться от четвертого, который уничтожит все живое, как и рассказывала Церковь.

– Не в этот раз. Герцог ошибается в своих расчетах. То, что он рассчитывает сделать, попросту неосуществимо, хуже того - это смертельно опасная ошибка!
– скориец говорил, едва ли не задыхаясь от волнения, это было совершенно непривычно и неожиданно. Пальцы пытались поймать что-то в воздухе; еще один повод для удивления - раньше Скоринг пренебрегал жестами.
– Представьте себе человека, который швыряет факел в шахту, уже заполненную рудничным газом. Все это нужно делать не так, нельзя делать так! Я должен предотвратить это, для этого мне и нужен господин герцог Алларэ.

Однако ж, если признаться самой себе, то гостю поверить куда проще, чем герцогу Гоэллону, в очередной раз отправившемуся невесть куда творить чудеса. "Расчет", да еще и явственно опирающийся на поддержку очередного претендента в боги - то, что можно хоть как-то понять. А судя по всему, что случилось в Собране в этом году, что-что, а рассчитывать и планировать герцог Скоринг умеет получше многих прочих. Даже то, что он называет своими непростительными ошибками, у других звалось бы мелкими просчетами в великолепном плане.