Чтение онлайн

–  Нам нужно завтра же поехать за детьми - на нашу долю приходится десять человек.

–  Знаете, товарищи, - сказала вдруг Галя: - давайте сделаем, как было в коммуне Дзержинского!

Как было в коммуне Дзержинского? Однажды мы в течение двух дней приняли в коммуну не десять, а пятьдесят новеньких! Мы сами собрали их - на вокзалах, на улицах, иных извлекали прямо из-под вагонов, других стаскивали с крыш. Что они вытворяли при этом в знак протеста! Как отбивались, как вопили! Ведь дело было летом, а летом они привыкли путешествовать ("единственное, что сближает их с английскими лордами", - как говорил Антон Семенович).

Но старшие коммунары, которым была поручена вся эта операция, и сами прежде путешествовали под вагонами и хорошо знали нравы и психологию путешественников. Они действовали быстро, решительно, не давая "улову" ни опомниться, ни оглядеться.

Они быстро построили ребят и вывели их на вокзальную площадь. Там уже столпились тысячи зрителей, а впереди развернулся строй коммунаров - в парадной форме, с великолепным алым знаменем и сверкающими трубами оркестра. Как только новенькие вышли на площадь, наш оркестр грянул марш. Стоило посмотреть на них в ту минуту! Только что они орали и вырывались - и вот, ошеломленные и ослепленные, подхватывают полы "клифтов", наспех приглаживают вихры, стараясь хоть как-то привести себя в порядок. Но где тут! Их тотчас поставили в гущу коммунарского строя и повели через весь город домой. Здесь их немедленно вымыли, остригли, одели в красивую, чистую форму. Потом в саду, среди цветов, сложили в кучу их старую одежду - грязное, изодранное тряпье, зевающие во весь рот башмаки, отдаленное подобие шапок... Получилась огромная черная куча. Ее полили керосином и подожгли. Костер горел недолго, но буйно, пламя пожирало грязные лохмотья - и скоро осталась только кучка пепла. А новенькие смотрели на этот огневой обряд, в изумлении открыв глаза и рты.

–  Давайте и мы так сделаем! - с жаром говорит Николай Иванович. Правда, товарищи! Это будет очень хорошо.

Николай Иванович похож на Короля: если он чего-нибудь хочет, если какая-то мысль его увлекла, нет такой силы, которая могла бы его остановить. Вот и сейчас я слышу обычное: "Зачем же откладывать в долгий ящик?! Давайте сейчас скажем ребятам!"

–  Что вы, Николай Иванович, - уговаривает Софья Михайловна, - сейчас ребята готовят уроки, не прерывать же! Погодите, успеем.

Но тут неожиданное происшествие ломает наши планы. В кабинет врывается Суржик:

–  Семен Афанасьевич! Новенькие! Новеньких ведут!!

Вот везет человеку - всегда он оказывается дежурным в те дни, когда у нас случается что-нибудь из ряда вон выходящее.

Это значит: Софья Михайловна была в гороно утром. Ей предложили явиться за ребятами на другой день, а послали их почти следом за ней. Уж не знаю, что за спешка была, но только не сможем мы сделать, как задумали.

Во дворе - двое милиционеров и кучка ребят лет по двенадцати-тринадцати. Мне сразу бросается в глаза один - настоящий вороненок: волосы черны до синевы, глазищи как уголья, очень смуглая кожа, Антон Семенович говаривал, что у меня цыганская физиономия, но куда мне было до этого парнишки! Ко всему, он был невероятно тощ - длинная шея, торчащие ключицы, острые локти. Такого не скоро откормишь.

–  Баню топить! Ключи от кладовой! Белье! Башмаки! - слышу я.

Все уже завертелось: пока я принимаю список ребят, личные дела, пока наспех разглядываю их и прощаюсь с сопровождающими, где-то там все, кому положено и не положено, развивают бешеную деятельность - и вот в дверях кабинета является взмокший от спешки и сознания ответственности Суржик:

–  Новенькие, мыться!

У вороненка звучная фамилия - его зовут Анатолий Лира. Кто он такой, почему попал в приемник, я еще не знаю. Другого паренька, тоже очень худого, но белобрысого и бледного, зовут Ремешков.

Самому старшему - четырнадцать лет; он широкоплеч, угрюм, на нем самая грязная одежда, самая рваная обувь.

–  Как тебя звать? - спрашиваю.

–  В баню охота, - следует неожиданный ответ.

–  Это хорошо. Баня сейчас будет. А зовут тебя как?

–  Малявкин. Спиридон Малявкин.

Удивительно не подходит ему эта фамилия.

Лира слушает, весело скаля зубы, то и дело переводя взгляд с меня на Малявкина.

–  Мыться! - повторяет Суржик.

Новички помялись у двери, потолкались, пока Суржик не догадался открыть ее пошире; тогда двинулись сразу все и снова застряли.

–  Эй! - сказал Лира, навалился и вытолкнул остальных, а на пороге обернулся и подмигнул мне.

Я вышел следом. Во дворе - движение, суета. Ведь в том, что произошло, и нашего меду капля есть - ведь это мы затевали, писали и в гороно и в газету. Значит, не зря старались - вышло по-нашему!

Навстречу мне попался Петька с охапкой сучьев.

–  Костер! - сообщил он на ходу.

Ага, стало быть, Николай Иванович не терял времени, пока я принимал ребят: костер готовится!

На той самой площадке, где мы сидели вокруг костра вместе с ленинградцами, когда кончилась наша летняя игра, теперь орудовали Король, Колышкин, Жуков. Уже целая гора хворосту высилась здесь, а ребята несли еще и еще.

Новенькие мылись, а эти пропадали от нетерпенья: поскорее бы поджечь!

–  Ну, чего, они там? Возятся, как неживые!

–  А ты видал, грязи на них - пуд, -замечает Сергей. - Пока отмоешь... да еще пока оденутся. Там есть один, так на него и башмаков не подберешь сороковой, что ли, номер.

Становится все темней и темней. Новенькие прибыли в пятом часу, а теперь уже около семи.

–  Эх, и видно-то ничего не будет!

–  Как это - не видно? А костер на что? Наконец новенькие выходят из бани -распаренные, во всем чистом и с узелками в руках.

–  Сюда! Сюда! - кричим мы.

Они идут неуверенно, толкаясь, замедляя шаг, озираясь по сторонам.

–  Сюда! Сюда!

Жуков хватает за руку Ремешкова, самого маленького, и тащит к костру:

–  Король, погоди, пускай он зажжет.

–  А чего? Зачем? - лепечет Ремешков.

–  Увидишь! Держи спички. Зажигай! Ремешков несмело чиркает - спичка ломается. Тогда коробок выхватывает Лира, зажигает спичку - она гаснет на ветру. Он берет сразу несколько штук, чиркает, сложив ладони ковшиком, чтоб заслонить хрупкий огонек. Руки его просвечивают розовым. Он садится на корточки и осторожно подносит горящие спички к сушняку. Он еще не знает, что к чему, но видно - все это ему очень нравится. Огонь ползет по тонким, сухим веткам, сучья трещат, вспыхивают сосновые иглы, и рыжие искры взлетают высоко вверх.

–  А теперь - кидай свое тряпье! Ну-ка! Развяжи, так не загорится.

Лира быстро развязывает узелок. В огонь летит черная, вся в клочьях рубаха, драные штаны, кацавейка, из которой торчат клочья грязной ваты. Они не сразу поддаются огню, но вот вспыхнуло в одном месте, в другом...

–  Теперь ты! По очереди, ну-ка!

Ремешков, неуверенно размахнувшись, бросает свое имущество в огонь, за ним кто-то еще. Пламя вскидывается, словно радуясь новой добыче, тьма расступается - мы стоим вокруг костра, и красноватые отсветы пляшут на смеющихся лицах ребят. Больше никто не соблюдает очереди. Неповоротливый Спиридон Малявкин, лопоухий, скуластый Гриша Кузьменко, мой земляк, еще кто-то разом кидают свое тряпье в костер - и пламя, теперь уже сильное, веселое и злое, жадно пожирает всю кучу.

–  Ура! - кричит Петька.

–  Ура! - подхватываем мы со смехом.

На глаза мне попадается мальчишески азартное лицо Николая Ивановича. Он тоже кричит, сразу видно - забыл все на свете!

–  А теперь ужинать! - провозглашает Суржик.

Он уже охрип, волосы в беспорядке прилипли ко лбу. Новенькие, баня, костер - подумать только, что может выпасть на долю человека за одно дежурство!

–  Семен Афанасьевич, - шепчет он мне по дороге в столовую, - а башмаки у них почти у всех целые, в распределителе дали. Зачем губить добро? Я сказал Алексей Саввичу, он поглядел и говорит - можно оставить старые. Только этому сменили, Кузьменке, потом еще этому... Малявкину, детина такой, у него совсем были худые, и еще одному, черному...