Чтение онлайн

Кто-то дергает меня за рукав. Оборачиваюсь - а, вот он и есть - черный!

–  Ну, ничего не скажешь - здорово! - говорит Лира, захлебываясь от полноты чувств. Весь расплывается в улыбке и, не в силах найти другие слова, повторяет: - Здорово, ничего не скажешь!

55. БИОГРАФИЯ АНАТОЛИЯ ЛИРЫ

У Анатолия Лиры оказалась занятная биография. Впервые он попал в детский дом на восьмом году жизни и с тех пор - за четыре года - побывал в десяти домах: в Архангельске, Красноярске, Минске, Свердловске, Пскове, Тюмени, еще где-то...

–  Что это тебя так носило по свету? - спросил я.

И тут я услышал поучительную историю о влиянии художественной литературы на детские умы. Когда Анатолию было восемь лет, воспитательница Тюменского детдома ("Елена Андреевна, хорошая была", - мечтательно произнес Лира) прочитала ребятам повесть Неверова "Ташкент - город хлебный". Книга так понравилась Лире, что он убежал из детского дома в Ташкент. Его поймали на полпути и отправили в Тамбов. Он снова удрал, снова был пойман и направлен в детский дом, на этот раз в Красноярск. Но в хилом теле Лиры жил неукротимый дух. Однажды решив - во что бы то ни стало попасть в Ташкент! он убегал снова и снова. Его всякий раз ловили и, как назло, определяли в детский дом, который находился еще дальше от Ташкента, чем предыдущий. Полгода назад Лира попал в ленинградский приемник, а оттуда - к нам.

У нас он сразу обратил на себя всеобщее внимание.

Как-то после мастерской, поплевав на руки и обтерев их о штаны, он побежал в столовую. На пороге его остановил Подсолнушкин:

–  Кру-гом!

–  Чего?

–  Пойди переоденься и вымой руки.

–  Руки? Они у меня чистые. Это просто пыль.

–  Вот и поди смой пыль.

–  Да ну тебя!

Он попробовал оттереть Подсолнушкина плечом, но тот спокойно повторил:

–  Поди умойся.

И тут мы услышали фразу, которой, как выяснилось потом, Лира пользовался во всех трудных случаях жизни:

–  Как дам раза, вспотеешь кувыркамшись!

Кругом зафыркали. Картина была тем забавнее, что Подсолнушкин, в прошлом - единственный авторитет для грозного Тимофея, хоть с виду и не богатырь, был куда основательнее щуплого Лиры.

–  Лира! - окликнул я, подходя ближе, словно и не слышал предыдущего. Постой, ты забыл переодеться. Тебя разве твой командир не предупредил, что в столовую у нас не ходят в рабочих костюмах? Надо будет сделать Суржику замечание, раз он не объяснил тебе.

Но к Суржику Лира относился до некоторой степени почтительно: впечатления первого дня, баня, костер - все было связано с ним.

–  А, верно! Он мне объяснял. Я сейчас! - И, словно ничего не случилось, так и не дав Подсолнушкину "раза", Лира побежал умываться.

Но это было далеко не все.

–  А, и ты тут? - сказал Лира в первый же день, увидев Нарышкина. - Ну, здорово! Теперь посчитаемся.

Слышавшие это предупреждение растолковали ему, что у нас старые счеты не сводятся. Он спокойно выслушал, даже головой мотнул - понял, дескать. Однако не тут-то было.

Нарышкин был куда крепче и сильнее его. Но характер у Лиры оказался железный, и слову своему он изменять не собирался. Он не вступал с Нарышкиным в драку, не нападал на него открыто, но очень скоро Нарышкин убедился в том, что его спокойствию и безопасности пришел конец. То его сверху обливали ледяной водой, то, когда он входил в комнату, дверь распахивалась и хлопала его по лбу или, напротив, плотно затворялась перед самым его носом. Он нажимал плечом - дверь не поддавалась, он пытался открыть ее с разбегу - она внезапно уступала, и он летел на пол... Уличить Лиру было невозможно: черные быстрые глаза - не улика, лукавая усмешка тоже может быть у всякого.

Нарышкин ни с кем не смел поделиться своими огорчениями. Он все еще чувствовал себя виноватым и потому не рассчитывал, что за него вступятся. Он молча терпел, горестно помаргивал припухшими веками - рыхлый, большой, куда выше и больше Лиры.

Раз я слышал, как он крикнул вдогонку убегавшему Лире:

–  Я тебе дам!

–  А я тебе уже дал! - последовал веселый ответ.

В другой раз я увидел Нарышкина во дворе. Он был весь мокрый и чертыхался сквозь зубы, задрав голову и беспомощно озираясь - из которой форточки окатили его водой?

–  Что с тобой случилось, почему ты мокрый? - спросил я.

–  Не знаю... дождик...
– ответил он, пожимая плечами.

–  Да ты что, бредишь? Какой дождик зимой?

–  Не знаю, - повторил он вздыхая.

Но всевидящий Сергей Стеклов не мог, разумеется, мириться с такими "стихийными бедствиями". На общем собрании он сказал:

–  Предлагаю объявить выговор Суржику за то, что не объяснил новенькому наших порядков. Лира не дает Нарышкину проходу, замучил парня.

–  А ты докажи! - задорно крикнул Лира.

–  Суржик, объясни, в чем дело, потребовал Жуков, даже не взглянув на Лиру.

–  А чего Суржик? Суржик тут ни к чему! - вскинулся Лира.

–  Суржик, отвечай! - повторил Жуков.

Суржик поднялся, тяжело вздохнул:

–  Ну что с ним делать? Ему было сказано: перестань. Он в одно ухо впустит, в другое выпустит. Говорит, его Нарышкин прошлый год исколотил в приемнике. Я ему объяснял, что это у нас не считается.

–  Значит, плохо объяснял, - сказал Стеклов.

–  Хорошо! Он хорошо объяснял! - с возмущением закричал Лира.

–  Суржик, объяснишь ему еще одну вещь: если хочет говорить на собрании, пускай поднимает руку. Я согласен со Стекловым. Предлагаю объявить Суржику выговор. Пускай хорошенько объяснит Лире, что у нас такой порядок: какие у тебя с кем были счеты прежде - пришел к нам, и думать про то забудь. Понял, Суржик?

–  Я-то понял, - отвечает Суржик. Он весь побагровел и шумно дышит носом, но - молодец! - приучился уже с честью выносить град шишек, которые валятся на командира, когда у него в отряде неладно.

Зато на лице у Лиры такое негодование и возмущение, что непонятно, как это он не взорвется.

–  Да вы что? В уме?! - вопит он. - Чего вы к нему прицепились? Он, что ли, трогал вашего Нарышкина?!

Но невозмутимый председатель так и не удостаивает Лиру взглядом.

–  Теперь давайте поговорим про библиотеку, - продолжает он как ни в чем не бывало. - Книг у нас стало много, Екатерине Ивановне одной не справиться. Надо ей дать помощника. Кого выберем?

Отыскиваю глазами Нарышкина. Он - воплощенная оторопь. Чудно: он не жаловался, не просил защиты. Сами заметили и вступились. И не попрекают. Чудно...