Чтение онлайн

Фирмин скептически приподнимает бровь, как делает порой учитель.

Мальчик, видимо, решает, что его потуги в темпетский не удались, и выглядит на мгновение почти несчастным. Фирмин даже чувствует укол стыда.

– Наиграть… напеть… – всё больше смущаясь, перебирает иностранец. – «Соннерийскую балладу». Я… волнуюсь и… забыл начало.

Фирмин вздыхает. У него, в отличие от собеседника, нет ни музыкального голоса, ни инструмента с собой.

Но от этого лица хоть самому плачь.

– На чём ты играешь? – хмуро спрашивает Фирмин.

– На цитре, – обречённо отвечает мальчик.

Поведит в воздухе пальцами, словно перебирает струны.

Фирмин вновь приподнимает бровь. Он не слышал о таком инструменте. Может, просто чужое название?

– Покажи.

Мальчик покорно тянется к мешку за спиной. С большой осторожностью достаёт инструмент и неуверенно протягивает. Фирмин с минуту разглядывает плоский деревянный корпус неправильной формы, через который тянутся два-три десятка струн, словно поделённых на две группы.

Фирмин снова потирает переносицу.

– Знаешь, что… – задумчиво начинает он.

Мальчишка смотрит с надеждой.

Мысль приходит внезапно, случайным воспоминанием, и Фирмин облегчённо выдыхает.

– А ты только «Соннерийскую балладу» знаешь? – осторожно уточняет он.

Иностранец качает головой.

– Ещё «Балладу о коронованном шуте», «О Гибели героев»… «Песнь о Пяти несущих дар Его»… – он морщится, вспоминая. – Ещё… застольные…

– Застольные не надо, – тут же отмахивается Фирмин. – И «Соннерийскую» лучше не надо. Её граф не любит.

– Почему? Мне сказали, её тут любят все.

– Ну да, она популярная. – Фирмин вздыхает. – Только она про бабку графа, говорят. Ну, ты понимаешь…

Мальчик качает головой. Убирает цитру, видимо, поняв, что Фирмин с ней не сладит.

– Ты её со словами-то слышал?

– Нет.

– Ну, в общем, там есть, за что не любить, – уклончиво заверяет Фирмин.

– А другие?

На лице мальчишки явственно читается интерес.

– Другие можно, – пожимает плечами Фирмин. – Первые две, что ты назвал – это ж просто сказочки.

Ни о каких коронованных шутах, по крайней мере, он точно не читал и не слышал. Разве только в Сол могло быть что-то такое – у них там всё странное. А учитывая, что шут по песне вроде как выходил женщиной – то ли вправду, то ли от огрехов перевода – это вполне сошло б за восшествие на престол их нынешней династии, ха.

Фирмин невольно чуть усмехается. Вспоминает о всё ещё стоящем рядом мальчике и неловко переминается с ноги на ногу.

– У других-то начало помнишь? – спрашивает чуть снисходительно.

Тут же ругает себя: что, если нет? Петь ему?

– Начало помню… – задумчиво отвечает иностранец.

Отводит взгляд и прикусывает губу. Последнее он часто делает, судя по виду.

– Спасибо! – спохватившись, выдаёт мальчишка.

Точнее, он какое-то незнакомое слово говорит, но по звучанию вроде похоже на «спасибо».

И улыбается открыто и совсем без насмешки.

Фирмин снова пожимает плечами – неловко – и всё-таки идёт прочь.

Из очереди опять слышны всхлипы.

Фирмин ускоряет шаг.

Отойдя подальше от скопления людей, сворачивает с главной дорожки. Кто-то из пришлых всё-таки окликает его, но Фирмин решает не обращать внимания и никому ничего больше не объяснять.

Вскоре голоса затихают.

Отсюда ещё видно людей – сад почти пуст и хорошо просматривается. Раньше, когда это место ещё было усадьбой, так было модно. А сейчас просто удобно: всё на ладони, проще следить за пансионерами. Хотя укромные уголки всё равно есть. Фирмин уже всё здесь облазил и точно знает.

Каждый год летом он остаётся единственным ребёнком в этом месте. Поэтому старый особняк открывает ему больше тайн, чем другим. В такое время Фирмину нравится представлять себя не каким-то там временным учеником, а исконным обитателем этого дома. Маленьким аристократом, которому всё это ещё не принадлежит, но скоро будет.

Всего лишь глупые, бессмысленные фантазии, конечно.

Пройдёт несколько лет, и ему, как и другим, предстоит покинуть это место. Но на смену придёт другое, гораздо лучше. То, о котором рассказывал учитель. С огромными бальными залами в благородных тонах темпетского флага – глубокого синего, белого и серебристо-серого. С блюдами от лучших поваров страны и с людьми, чья похвала может считаться высшей оценкой. Выше только Творец, но он редко снисходит даже до самых талантливых своих чад.

Фирмин останавливается, представляя себя в этих залах и среди этих людей. Воображая, как все они будут слушать его игру. И после неё не посмеют заикнуться о его происхождении.

А учитель будет им гордиться.

Фирмин подставляет лицо солнечным лучам, прикрывает глаза на несколько мгновений и глубоко вдыхает, почти ощущая вместо каких-то цветов запах дорогих духов и – почему-то – пыли на бархатных портьерах.

Потом встряхивает головой и спешит дальше по дорожке.

Окрылённости хватает только до угла дома, а затем Фирмин снова жалеет, что приходится огибать его.

Вообще-то можно было бы просто остаться где-нибудь в саду. Разглядывать жуков, вспоминая умные названия из книг. Нет, ещё лучше было бы пойти читать эти самые книги, но библиотека закрыта сейчас. И смотреть на букашек тоже нет настроения.

А ещё становится жарко. Лето на исходе, а всё печёт… Между прочим, граф мог бы приказать кому-нибудь сделать тучи и прохладный ветер, чтоб в очереди никто не грохнулся в обморок. Наверняка же при нём есть пара-тройка отмеченных. При всех вельможах они есть.

Если б у Фирмина были знаки, ему было бы гораздо проще пробиться в жизни. Впрочем, Творец дал ему нечто не хуже: настоящий талант к музыке.

Об этом говорил учитель, когда представлял Фирмина кому-то из своих знакомых.

Ещё бы: ведь он играет на скрипке лет с четырёх и сейчас лучший в своём потоке, а может, и не только в нём. Так все говорят!

По дороге к задним дверям Фирмин несколько раз сталкивается с работниками. Они скользят равнодушным взглядом или вовсе не обращают внимания. Только один раз кто-то окликает его, издали приняв за чужака. Но затем бросает что-то вроде: «А, это ты», – и теряет интерес.