Чтение онлайн

— Ну, ты это брось! Сивка Бурка вещая каурка! Мы скоренько!

Хотя, оставлять отца одного, почему-то не хотелось. Да, что там, «почему-то», понятно почему! Я думал успеть, но, сука, не успел…

Когда мы пришли в домик, отец лежал на диване еле дыша с бледным как мел и покрытым потом лицом. Отец был явно в состоянии потери сознания.

— Сколько прошло времени, как он свалился? — подумал я.

Мы сделали заказ моментально, выбрав три комплексных обеда, и сразу вернулись в дом. — Значит минут тридцать от силы, — решил я.

— Двадцать три минуты, — сказал Флибер. — Срочно наложи руки ему на грудь. Обе ладони. Можно через рубашку. О попытайся мысленно представить его сердце.

Я метнулся к дивану и положил ладони папе на грудь, словно собрался делать ему массаж сердца.

— Я позову медиков! — крикнула Тиэко и выскочила за дверь.

— Думай, — сказал Флибер.

— Я представил под руками сердце, как оно было нарисовано в медицинской энциклопедии.

Мне сейчас это было сделать элементарно. Я даже все сосуды «видел» и мог бы воспроизвести рисунок сердца с абсолютной точностью. Но я вдруг увидел, что сердце слегка сокращается, а по сосудам течёт кровь. Представил, что течёт, да… Или действительно видел?

— Не всё так страшно, — сказал Флибер. — Ты пришёл вовремя. Чуть позже бы и хана. Мышцы в очаге стали отмирать. Чаще всего тридцать процентов пациентов умирает при таком инфаркте в течение тридцати минут просто от остановки сердца. Мышцы отмирают и сердце останавливается.

— А сейчас? — спросил я, дрожа, как цуцык от окатившего меня самого холодного пота.

— Сейчас мы успели вовремя. Я переключил нейромедиаторы на себя. Вообще-то во время инфаркта все мышцы в зоне поражения отмирают за шесть часов. Это если ничего не предпринимать. Это во всех остальных случаях, помимо тех тридцати процентов, о которых сказал раньше. Сейчас видишь, что сердце стало биться активнее? Надо качнуть его. Сделай несколько резких нажимов. Вас учили на НВП.

— Да, я знаю, как!

Я сделал тридцать резких сильных движений, надавив на грудину, потом выдох рот в рот. Снова тридцать нажатий, выдох. Ещё тридцать нажатий, выдох. Отец открыл глаза.

— Где я? — выдохнул он, шевеля выпученными глазами, как краб.

— В Японии. В домике на базе.

— А-а-а… Сердце да?

— Оно самое.

Я перестал делать непрямой массаж, а просто оставил ладони на груди у отца.

— Жжёт, — сказал он.

— Я подержу ладони. Так надо.

— Лечишь, да? Ну, полечи-полечи отца. У тебя, знаю, получится.

— Помолчи, пожалуйста, ты отвлекаешь.

Отец улыбнулся. Его лицо стало розоветь, но пятнами.

— Руки можно убрать, когда медики придут, — сказал Флибер. — Медиаторы под контролем. Чувствуешь?

— Вроде, чувствую, — сказал я. — Как и этих… «своих» хоккеистов чувствую.

— Так скоро кого угодно чувствовать сможешь, — сказал «предок». — На кого настроишься, того и почувствуешь.

— Не скоро, — сказал Флибер, но потенциал у него явно сильнее твоего. Вы там с ним такого наворотили с его матрицей, что и мне бы такого не состряпать. Научился ты, «старшой», встраивать матрицы друг в друга. Скоро меняпереплюнешь…

— Да-да-да… Хм! Так я тебе и поверил! — хмыкнув, усомнился «мой внутренний голос». — Не надо уже прибедняться!

— Вы что тут устроили?! — возмутился я. — Отец умирает, а они…

— Уже не умирает, Миша. Уже всё хорошо. Сейчас медикусы даже инфаркта не обнаружат. Вовремя мы подоспели. Кстати, не давай им вкалывать отцу медикаменты.

«Медикусы» не вошли, а влетели в холл, причём, не разуваясь. Что меня удивило.

— Тихо-тихо, — остановил я их ладонями. — Всё в порядке. Отец прилёг отдохнуть, а мы с Тиэко подумали, что ему стало плохо. Испугались. Тиэко выбежала за вами, а я уже начал было массаж сердца делать, да папа проснулся.

— Да, — удивились медикусы. — Сейчас посмотрим.

Отцу замерили пульс и давление, которые были в пределах нормы. Но пульс был слегка учащённым.

— Хм! Действительно всё в порядке.

— Извините, что вас потревожили, — попросил я и склонил голову.

— Всё правильно сделали. Так и надо делать. Если, что вдруг ещё вам покажется, обязательно обращайтесь.

Медики вышли. Тиэко стояла широко раскрыв глаза и рот. Наконец она сказала:

— Ведь он же умирал, да? Скажи правду? Ты его спас, да? Наложением рук, да? Как этот, как его… Хиромант, да?

В дверь постучали.

— О! Это, наверное, еду принесли! — бодро отреагировал отец, глядя на меня. — Очень есть, почему-то хочется.

Мы впустили посыльного, который оказался девушкой и которая, выставив еду из корзины, на которой она её прикатила, накрыла на стол, расставив правильно тарелки, емкости с едой, с соусами, с васаби и хлебом, который нам пришлось заказывать отдельно.

Так на столе у нас оказалась супница с рыбным супом, который захотела Тиэко, а я лишь пожал плечами. В супе присутствовал краб, а значит, плохим он по умолчанию быть не мог. На деревянном подносе разместились ролы, которые правильно назывались макидзуси. Они были двух видов: хасомаки, с завёрнутыми в сухой лист водоросли нори рисом и кусочком рыбы, и урамаки — рисом наружу и с начинкой из рыбы, завёрнутой в нори. На некоторых макидзуси урамаки на рис сверху была положена разная мелкая икра: морского ежа, крабов, креветок и мелких рыб.

Роллы мне понравились, как и прошлый приезд в Японию. Отец тоже оценил их по достоинству, но больше налегал на рыбный суп, где плавали, кроме рыбы, большие куски крабового мяса.

— Наш, Камчатстский, — сказал отец. — Где они его, интересно, добывают? Наверное в нашем Охотском море, где так и остался кусок моря общим. Все они там пасутся, черти.

— Что за кусок Охотского моря? — удивился я. — Это же наше море!

— Наше, да не наше. Оно не считается нашим внутренним морем. Только двести миль экономического пространства. Центр Охотского моря общий и мы обязаны туда пускать рыбачить всех. А там и краб и трубач, который твоя мама так хорошо жарит в кляре, и минтай, который так любят японцы и американцы.

— Что говорит папа Васа? — спросила Тиэко.

Я пересказал. Тиэко безразлично пожала плечами. Её не интересовало, откуда на её столе появляется рыба и крабы. Главное — чтобы они появлялись на рыбном рынке, который контролировал их клан. Хороши были и тигровые креветки, которых мы заказали целое ведёрко. А что, холодильник в домике имелся. Большой и двухстворчатый, как одёжный шкаф. Про холодильник, как заехали, папа сказал: «Нам бы такой, но куда его ставить в нашей кухне».

А я сказал, что такой широкий нам совсем и не нужен, а вот вместо нашего «Океана» можно поставить такой же узкий, как «Океан», но чтобы был высокий, до самого потолка. Папа призадумался.

— И морозильный шкаф нужно заменить на японский. Наш громоздкий, а места в нём шиш да маленько, да и ломается постоянно. Всё у него фреон куда-то уходит, сказал я тогда.

Поэтому, недоеденную еду мы сплавили в холодильник и уселись перед телевизором на котором мелькали какие-то мультфильмы. После сытного обеда шевелиться не хотелось, а тем более мыться. Хотя мы после горки только и сделали, что помыли руки и умылись перед едой. Но пот, благодаря термобелью, уже высох, а верхнюю одежду мы сняли и теперь от души ленились.