Чтение онлайн

Первый раз в жизни руки так предательски тряслись. Вздохнул. Мысленно обозвав себя тряпкой и наградив всеми мысленными эпитетами, вскоре начал успокаиваться. На коленях подползаю к щербатому. Умер бедняга. Меня оттолкнул, а сам погиб. Глаза зло смотрят в потолок. Посмотрев на него, чтобы навсегда запомнить, закрываю ему глаза.

После чего, закинув на плечо лекарскую сумку, с парострелом в руке иду дальше, проходя мимо убитых, на крики и звуки голосов наших ребят. Выйдя на ют, вижу следы только что отгремевшего жестокого боя. Наши матросы, катайцы, нихонцы, раненые, убитые и обожженные лежали в разных положениях повсюду.

– Юнга, шуруй сюда! – зовет знакомый матрос уже с нихонского дирижабля, пытающийся помочь какому-то нихонцу. Тот самый матрос, что на бейдевинд отправлял. Перебегаю с опаской по мосткам. Оглядываюсь вокруг. Такая же картина. Хватало раненых и убитых с зажатыми в руках парострелами и мечами. М-да, а абордаж-то – жестокая штука.

– Поглядь, эвона их тут. Помочь бы надоть. Лопочут чегой на своем. Нашенского не понимают. Ну не знаю, что ты гришь? Не по-ни-ма-ю! – обращается он к говорящему, сидящему на полу, раненому нихонцу.

Разбираю слова, их лекарь убит при абордаже катайцев в бою, мужчина просит отправить помощь туда, показывая вглубь жилой гондолы.

– Ии-ё! (хорошо) – отвечаю – Савелий, он просит его бросить и помощь туда направить – показываю – Побудь тут, а я туда пошел.

– Эй, юнга, погодь! Так ты что, по иноземному лопочешь?! – слышу вдогонку, но отвечать не стал.

В коридорах посольского дирижабля наши с лекарем уже перевязали своих и принялись осматривать раненых нихонцев. Нашлась работенка и мне. Арсенал лекаря был небольшим – зеленка, йод и марлевые бинты в большом количестве. Хирургические операции велись только на борту. Для офицеров и самых сложных раненых в лекарском наборе первой необходимости лежали камни-энергеты, кои доктор, по приказу капитана, уже пользовал для спасения жизней посольских иноземцев. Однако, после первых перевязок, офицеры и матросы, оперативно смекнув по начавшемуся разговору, что новый юнга вполне сносно глаголит на нихонском, быстренько отстранили его от перевязок, назначив его нештатным толмачом. Пришлось помогать, бегая с лекарем от одного раненого к другому, наводя, так сказать, мосты между нашими странами, путем перевода их жалоб и просьб. После того, как первое напряжение с ранеными начало спадать, лекарь с матросом устроили обход по всем палубам нихонского дирижабля. Обошли всю нижнюю жилую палубу, среднюю и по лестнице попадаем на палубу с весьма роскошной отделкой. Отделка строгим темным деревом с золотыми резными накладками, бархат стен с рисунками в восточном стиле, большие расписные вазы, красивые деревья, циновки на полах. Как обычно обойдя все комнаты, вхожу последнюю, где вижу разбитое окно с веревкой, убитого катайца, валяющийся меч с кровью, девушку, лежащую на полу с раной в боку, плачущую возле нее на коленях женщину в атласном кимоно. Краем глаза замечаю знакомые смешные ушки на голове...Аю...Аюми?! Н-нет! Нет! Нет!

– Аюми! Т-ты! Откуда?! Нет! Только не это!

Девушка повернулась и улыбнулась, узнав парня. Из уголка рта обильно полилась кровь.

– Сергей! Кхм. Как хорошо, что ты тут. Жаль, что вот так...

Женщина, сидящая рядом, плача, начала быстро говорить по-нихонски. Лекарь тем временем начал внимательно осматривать девушку, с каждой минутой темнея лицом. Из слов женщины Сергей понял, что она просит показать ее хорошему лекарю или дать ей камень-энергет. Сергей обратил взор на лекаря, переводя слова этой женщины:

– Сергей, да не смотри на меня так! Уж по лицу все понял! Извини, юнга, мне нечем тебе помочь. Камни для офицеров, и они закончились! Никто не ждал таких потерь. А до операционной с такой раной мы ее не дотащим.

Сергей мигом принял решение, вскочил и, покачивая указательным пальцем девушке, зарычав, произнес:

– Аюми, ты не смей мне! Не умирай! Я сейчас! Все будет! Будет тебе камень! Только подожди! Я мигом!

И стремглав понесся на “Новик”, удивляя своим безумным видом нихонцев и наших. Забыв об осторожности, о враге и необходимости держать парострел в руках. На одном адреналине перелетел через первые, двигающиеся вверх-вниз, мостки, чуть не сбив подходящего к ним боцмана.

– Эй, дурень, я чуть не пристрелил тебя, малахольного! Юнга, ды куды ж ты летишь!

Пулей пролетел через все палубы катайского дирижабля. Вторые мостки. Матрос, охранявший подход к палубе нашего дирижабля, даже не успел поднять парострел, как он пролетел мимо него. Слышу сбоку крик Василия Палыча:

– Пострел, куда ж ты летишь! Безумный!

– За камнем я, Василий Палыч! Я мигом! И обратно!

Я в своей каморке из сидора быстро достал вторую трубку, еще быстрей выдернул из креплений камень. От нервов и суматохи чуть не выронил гранат на пол, но успел перехватить в воздухе. Крепко держа камень в руке, быстро побежал обратно, в сторону посольского корабля.

Добежав до нужной палубы нихонского корабля, Сергей увидел, что капитан был уже там, разговаривая с каким-то важным нихонцем, за которым стояло несколько раненых военных с мечами и парострелами в руках. Охрана, дернулась было встать в защиту вокруг своего господина, но узнав в юноше толмача, успокоились. Мигом пролетел мимо них, не останавливаясь и вбежал в нужную комнату. Подбегая к Аюми, он упал на колени, скользя по гладкому полу.

Девушка была еще жива, когда разжав руку, показал ей и сидящей на корточках женщине камень. Та радостно схватила гранат и быстро приложила его к ране Аюми. Камень начал светиться. Из глаз женщины снова полились, теперь уже счастливые, слезы. После чего она принялась отбивать поклоны Сергею. Не обращая внимания на нее, я снова покачал указательным пальцем:

– Аюми, только посмей мне. Не вздумай теперь-то уж помирать!

Аюми ему улыбнулась и слабо погладила парня рукой за вихры. Из ее глаз тоже потекли слезы.

– И как это тебе удается? Второй раз человека от верной смерти спасаешь. Знакомы?!

Услышав слова подошедшего к нему Василия Павловича, Сергей обернулся. Капитан стоял в комнате вместе с тем важным степенным нихонцем, виденным им на нижней палубе. И охранники того позади. Черты лица Аюми чем-то напоминали мужчину. Киваю:

– Хорошая знакомая по Старо-Петерсборгу. Знакомьтесь, капитан. Ивасаки Аюми, Василий Палыч!

– Значит, хорошая знакомая, говоришь?
– прищурился, попеременно глядя на меня и на нихонца, капитан – Добро! Экий ты молодец! Теперь и дочку нихонского посла, значит, спас.

Сидим после боя в нашей кают-компании. Забрав тела всех своих соотечественников, уж больно много потерь понесли нихонцы, их дирижабль почихал в сторону столицы. Мне было спокойней от того, что Аюми, хоть и ранена, но была жива. Странный у нее отец какой-то. У него дочь при смерти была, а он держится на людях, как ни в чем не бывало. И только ушел наш капитан, лишь тогда он позволил при всех отпустить свои эмоции, пустив слезу и просто поговорить с дочерью. Не понимаю, как так можно! Женщина, а это была мать Аюми, выглядела в моих глазах куда живей отца. До отлета нашего дирижабля капитан разрешил побыть с Аюми немного времени. Рассказал ей, что не так давно сбежал из старо-петерсборгского приюта, как заходил к ним домой и не застал никого, как в столице познакомился с капитаном. И он взял меня на борт дирижабля юнгой. Как служу тут. В общем, чтобы девушку не пугать, вдобавок сообщил, что у меня все хорошо и прекрасно. Кормят только вареньем и большой корзиной печенья. Девушка, услыхав такое, даже засмеялась и сообщила, что я врун. Мать Аюми, поддерживая разговор, расплывчато сообщила причину их срочного побега и не менее срочного возвращения. Вроде как виновата межгосударственная политика и начавшаяся война. Ясно, что не хотят мне говорить. Больно нужны мне их секреты. Только когда еще с Аюми удастся свидеться?

Своих раненых и убитых мы тоже забрали. И катайский дирижабль заодно. В целом капитан посчитал наш абордаж удачным. Размен жизней, пусть едва знакомых, трех наших матросов и еще нескольких раненых на один трофейный дирижабль – ну не знаю. Не хочу ни о чем думать. Сам сижу весь грязный и чумазый, опустошенный и усталый. Откат от прошедшего боя. Ничего не хочется. Совсем. Немного трясутся пальцы. Парострел за храбрость, узнав от меня все подробности гибели матроса и катайца, наш капитан при всей команде разрешил мне оставить, пообещав позже выправить нужный документ. Забрал я себе и трофейный меч, также испросив разрешение у Василия Палыча. Меч оказался не простым, а парадным мечом цзянь капитана того катайского дирижабля. Флайт-капитан-лейтенант Семен Семенович, как оказалось, сам страстный коллекционер холодного и пароствольного оружия, даже мне позавидовал, хохотнув в разговоре:

– А дуракам и новичкам везет, Василий Палыч!

– И не говори, Семеныч!

Наводчик кормового орудия передал соседу гитару:

– Михалыч, а давай нашу?!

Тот берет ее в руки и вскоре затягивает:

– Спите орлы боевые

– Спите со спокойной душой!

– Вы заслужили родные

– Славу и вечный покой

Помолчали. Пушкарь запел вторую песню, потом третью. И еще одну. А мне тоскливо как-то стало. Несколько месяцев уже тут. В другой, пусть и похожей стране, в другом времени, с непонятными перспективами возвращения. За это время и под паровик попал, и в приют, и на работу, и в гонках поучаствовал, пару раз с императором судьба свела, и чуть не убили тоже дважды. И полиция ищет. Теперь вот я на войне, вокруг погибают едва знакомые товарищи и враги. Первый раз убил незнакомого мне человека, пусть и врага. Чуть не погибла знакомая мне девушка. Вряд ли меня там ищут, пропаданца. Столько уж времени прошло. Увижу ли еще своих? Остаётся верить, что все будет хорошо и все, что ни делалось – все к лучшему. Я буду верить...