Чтение онлайн

В 1965 и 1966 годах «Архимеду» пришлось довольствовать­ся погружениями в тех районах, куда его мог доставить «Мар­сель ле Биан», а именно — в Греции и близ Мадейры.

О погружениях в районе Тулона я уже упоминал. Эти погружения были особенно плодотворными при изучении каньонов на материковом склоне и на континентальном шельфе. Нави­гация в этих водах — дело сложное: к каньону примыкают бесчисленные долины, каждую минуту можно ждать, что эхо­лот сообщит о наличии скал и возвышенностей, о которых пи­лот и не подозревает. Ил, покрывающий склоны, далеко не устойчив; будучи потревожен, он сползает по склону, вызывая настоящую лавину грязи, которая совершенно замутняет воду. Даже при известном опыте нелегко приблизиться к обрывисто­му склону, не вызвав илистого обвала. Сколько тонн ила от­правляется таким образом на дно долин! Установить эту цифру невозможно, но по моим представлениям она весьма велика.

Очутившись в густом облаке, поднятом мутьевым потоком, не приходится рассчитывать, что оно скоро рассеется; остает­ся только одно — уходить в более прозрачные воды, хотя, когда на дне мы поднимаем небольшие облачка ила, беря пробу грун­та или пуская в ход драгу, течение уносит илистую муть за не­сколько минут: на дне ведь почти всегда есть течение; сравните эти несколько минут с часами, которые уходят на то, чтобы осел ил после обвала! [8] Добавлю, что маневрировать поблизости от склона рискованно: все время опасаешься наткнуться на выступы; двигаться по течению, если оно есть, не имеет смысла, так как течение несет мутьевой поток все дальше и дальше.

Мне вспоминаются два подобных приключения, которые я пережил еще в начале своей карьеры океанавта. Одно из них произошло в районе Тулона. Мы с капитаном Кусто по­гружались на борту «ФНРС-ІІІ», и я предполагал пройти ка­кое-то расстояние по горизонтали, чтобы батискаф сел на дно немного дальше от той точки, где мы погрузились. Двигатели работали в таком режиме, что мы держались примерно на од­ной глубине; температура воды и бензина были уже почти оди­наковы, и батискаф не должен был ни подниматься, ни опус­каться. Эхолот показывал, что дно понижается: мы приближа­лись к центру каньона и уже довольно далеко отошли от того места, где батискаф в последний раз касался килем дна, но тем не менее вода за иллюминатором оставалась черной. И только достигнув противоположного склона каньона, мы выбрались в прозрачную воду; масштабы замутнения, вызванного, по-види­мому, илистым обвалом, поразили нас обоих.

В другой раз, оказавшись в подобном облаке, я решил из­менить тактику и немного всплыть, чтобы пройти над ним; ко­личество и температура бензина позволяли мне сделать это без больших потерь. Во время подъема я, естественно, не спускал глаз сначала с эхолота, потом с глубиномера. 100 метров... 200... Затем эхолот прекратил показания; насколько можно было судить по показаниям глубиномера, менее точного, ко­нечно, прибора, чем эхолот, облако достигало высоты 300 метров. [9]

В дальнейшем, погружаясь на «Архимеде», мы разработа­ли иную, достаточно безопасную и вполне эффективную мето­дику выхода из мутьевого потока: пользуясь тем, что «Архи­мед» лучше оборудован и более маневрен, чем его предшест­венник, мы ограничиваемся тем, что поднимаемся на несколько метров, после чего стараемся следовать вдоль стены каньона и по возможности против течения. Эхолот позволяет нам дер­жаться на достаточном расстоянии от склона. Звуки, которые он при этом издает, придают пребыванию на дне каньона свое­образную поэтичность: это серия постепенно ослабевающих сигналов, весьма приятных для слуха и буквально заворажи­вающих наблюдателя, тем более, что ему в такое время делать особенно нечего. Другое дело пилот: для него эти подводные сирены весьма опасны; приходится удваивать бдительность, ведь выступы скал находятся совсем рядом с бортом батиска­фа и только и ждут подходящего момента для удара!

Когда смотришь на ил через иллюминатор, он представля­ется твердой коркой, но стоит винту взвихрить воду или тралу протащить что-либо по дну, как черное облако окутывает бати­скаф. С этой неустойчивостью ила придется считаться всем, кто будет работать на больших глубинах, например, извлекая затонувшие предметы, как в районе Паломареса. Существует несколько проектов аппаратов, способных передвигаться по дну; некоторые из них — телеуправляемые; однако илистый характер грунта ставит перед конструкторами задачи более сложные, чем обычно принято думать.

Облака ила бывают и полезны исследователям: по ним лег­че наблюдать подводные течения. Были даже предложения производить взрывы в нескольких сотнях метров от батискафа, чтобы дать нам возможность наблюдать развитие мутьевого по­тока; я неизменно отказывался от подобных экспериментов, связанных с риском оказаться погребенным под несколькими тоннами ила. Если уж устраивать взрывы, то за двое-трое суток до погружения, чтобы потом наблюдать их последствия.

В 1965 году Комитет по батискафам решил направить «Ар­химед» в греческие воды. В районе мыса Матапан, милях в 50 от юго-западного побережья Греции, проходит самый глубоко­водный желоб Средиземного моря: глубина его достигает 5200 метров. Для погружений в этом районе мы избрали базой маленький порт Каламата, расположенный на оконечности Пелопоннеса. Он находится километрах в 15 от Наваринской бухты, в которой произошло столько исторических со­бытий: здесь шли крестоносцы, здесь эскадры Англии, Фран­ции и России разгромили турецкий флот, здесь высаживались войска генерала Мэзона во время войны за независимость Эл­лады.

Экспедиция состоялась в августе — сентябре 1965 года и принесла нам своеобразный рекорд: за 56 дней мы совершили 14 погружений на среднюю глубину 5000 метров.

В особой графе бортового журнала «Архимеда» перечислены ученые — участники этой экспедиции: Драх, Сельцер, Пиккар, Перес, Парейн и — наконец-то! — доктор Дрейк, которому так не везло в Пуэрто-Рико. Теперь он без всяких происшествий достиг глубины 5100 метров в обществе Фробервиля и Делоза и был вполне вознагражден за прежние неудачи.

Такой напряженный ритм работы явился серьезным испыта­нием для экипажа, ибо на каждое погружение, продолжавшееся всего несколько часов, приходилось порой до двадцати четырех часов буксировки. С точки зрения биологических наблюдений, погружения были довольно однообразны: фауна Средиземного моря весьма небогата ; однако как раз малая населенность этих вод и ставит перед биологами ряд важных вопросов.

И все же однажды на глубине 5000 метров я повстречал великолепного краба, своей особой крабьей походкой передвигавшегося по дну. Маршрут его был, как всегда, зигзагообразным. Чем он питается тут, спрашивал я себя. Из каких остатков, падающих на дно, может состоять его меню? Он неторопливо пересек освещенную зону и исчез в темноте. Но час спустя, в добрых трех милях от этого места, я встретил еще одного кра­ба, который любезно позволил себя сфотографировать. Поскольку для поддержания рода этим животным приходится разыски­вать себе подобных, встает вопрос: как им это удается в полной темноте и в столь малонаселенных местах? Зовут ли они друг друга каким-нибудь способом? Может быть, в отличие от нас, они прекрасно слышат подводные голоса? Ответить на все эти вопросы предстоит биологам.

В тот день я мало что видел, кроме этих двух крабов,— не­сколько голотурий, пару рыбешек. Зато характер дна указывал как будто на существование активной животной жизни: в не­которых местах оно было буквально испещрено маленькими во­ронками диаметром сантиметров 5—6; это были концентриче­ские кольца, отпечатавшиеся в иле, в центре которых возвыша­лись небольшие конуса высотой 1—2 сантиметра. Наибольшее из колец имело нечто похожее на утолщение. Может быть, про­исхождение этих кратеров не биологическое, а геологическое? Ни одна из гипотез, выдвинутых для объяснения этих наблюде­ний, не кажется вполне убедительной. Геологам удалось воспроизвести похожие кратеры в лабораторных условиях; они считали, что подобные кольца образованы уплотняющимся илом. Биологи же говорили о целом ряде закапывающихся жи­вотных, некоторые из которых наделены щупальцами, позво­ляющими им захватывать пищу, не выходя из нор; движение этих щупалец могло оставить на поверхности ила следы, по­добные тем, которые мы наблюдали. Безуспешно пытались мы затралить одно из этих животных; но неудача наша ничего не доказывает. С другой стороны, многочисленность следов — еще не доказательство плотной заселенности дна: ведь отложение ила идет чрезвычайно медленно, и если в том или ином месте в самом деле когда-то квартировал подводный житель, то след его пребывания остается на дне надолго.

Профессор Сельцер продолжал здесь исследования, начатые в Пуэрто-Рико. Электромагнитные явления, наблюдаемые на дне моря, можно подразделить на три вида: одни улавливают­ся выходами плохопроводящих пород на поверхности суши — скалами и затем по подземному волноводу достигают подвод­ных районов; другие исходят из земных глубин и поверхности суши порой не достигают — их можно обнаружить только на дне глубоководных впадин; наконец, третьи возникают в море. Разграничить эти три вида явлений можно по их спектру. Ка­кова подлинная природа всех этих электромагнитных колебаний? Может быть, ответы на этот и на ряд других вопросов удастся получить с помощью лабораторного анализа собран­ных данных; при этом возникнут, конечно, новые гипотезы, для проверки которых снова придется опускаться на дно океана.